Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Дамир стоял у окна, но, когда она вошла, повернулся сразу. На столе уже лежали копии некоторых документов, которые Грановский, очевидно, успел передать по защищенному каналу. Несколько фотографий. Распечатка перечня содержимого сейфа. Письмо матери — копия, не оригинал, но Ася все равно вздрогнула, увидев знакомый почерк.

— Садитесь, — сказал Дамир.

— Нет.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Хорошо.

Вот это “хорошо” опять. Не давит. Не спорит. И от этого ее заранее подготовленная оборона начала трещать раньше времени.

— Я хочу расторгнуть брак, — сказала Ася.

Тишина стала мгновенной.

Камин потрескивал. За окном серел вечер. Где-то в доме звякнула посуда — Тамара Петровна, наверное, готовила ужин, еще не зная, что в малой библиотеке сейчас будет не разговор, а первая настоящая война между людьми, которые вчера едва не поцеловались у печки.

Дамир не изменился в лице.

Именно это разозлило сильнее.

— Понятно, — сказал он.

— Понятно?

— Да.

— И все?

— Нет. Но сначала хочу понять, вы говорите это как решение или как попытку ударить себя раньше, чем ударят другие.

Она сжала пальцы.

— Не надо.

— Надо.

— Я серьезно, Дамир.

— Я тоже.

Она прошла к столу, но не села. Просто остановилась напротив него, между ними — документы, фотографии, копии подписей, вся эта мертвая правда, которая кусала больнее лжи.

— Если мой отец причастен к смерти Рустама, я не могу оставаться вашей женой.

— Почему?

— Потому что это... — Она резко выдохнула. — Потому что это чудовищно.

— Да.

— Потому что вы имеете право ненавидеть Лебедевых.

— Да.

— Я Лебедева.

— По паспорту.

— Не играйте словами.

— Я не играю. Я разделяю.

— А я не могу! — сорвалась она. — Не могу разделить так красиво. Вот отец, вот фамилия, вот я, вот документы, вот Рустам, вот мама. Все смешалось. Я вошла в ваш дом с кольцом, когда, возможно, моя семья разрушила вашу. Я сидела рядом с вами у печки, когда мой отец мог быть одним из тех, из-за кого ваш брат погиб. Я слушала, как вы рассказываете о Рустаме, и уже тогда документы лежали в сейфе, где было имя Лебедева. Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю.

— Тогда почему вы так спокойны?

— Я не спокоен.

— Вы всегда это говорите!

— Потому что вы всегда путаете мое лицо с моим состоянием.

Он сказал это резче, чем раньше. В голосе впервые прозвучала усталость, раздражение, сдержанная злость. И Ася вдруг поняла, что под спокойствием действительно не пустота. Просто он держит ее. Держит, потому что если отпустит, снесет все вокруг. Но сейчас ей хотелось, чтобы он сорвался. Чтобы сделал проще. Чтобы сказал: да, ты дочь врага, уходи. Тогда боль получила бы форму.

— Вы можете использовать документы без меня, — сказала она. — Я подпишу все, что нужно. Передам ключ. Дам показания. Письмо мамы — ваше тоже, там Рустам. Флешка, фотографии, договоры — все можно оформить через Грановского. Вам не нужна я рядом. Брак можно расторгнуть. Вы получите свободу, архивы, возможность бить отца юридически. Я не буду мешать.

— Как благородно.

Она дернулась.

— Не надо этим тоном.

— Каким?

— Будто я говорю глупость.

— Вы говорите глупость.

— Дамир.

— Нет, теперь послушайте вы.

Он обошел стол. Не слишком близко. Но уже не у окна. Между ними стало меньше пространства и больше огня.

— Вы сейчас не меня освобождаете. Вы снова делаете то, чему вас научил Виктор Сергеевич: берете чужую вину, прикладываете к себе и говорите “так будет правильно”. Удобная дочь. Даже когда бунтует — все равно удобная. Только теперь не для него, а для его преступлений. Он, возможно, подделывал документы, уничтожал Воронцовых, шантажировал вас мертвой матерью, вырезал из наследства, скрывал правду. А вы в ответ готовы наказать себя, чтобы всем стало морально симметрично.

— Это не наказание.

— Это именно наказание.

— Нет. Это попытка не стоять рядом с вами как напоминание о нем.

— А вы думаете, если уйдете, перестанете быть его дочерью?

Она побледнела.

— Жестоко.

— Да. Но вы пришли не за мягким.

— Я пришла сказать, что не хочу быть для вас еще одной болью.

— Поздно.

Ася замолчала.

Слово ударило сильнее, чем она ожидала.

Поздно.

Не как обвинение. Не как “ты уже стала болью”. Или именно так? Она не смогла понять.

Дамир тоже, кажется, понял, что сказал слишком резко. Но не отступил.

— Вы уже часть этой истории, Анастасия. Не потому, что дочь Виктора. Не потому, что жена. Потому что Елена Андреевна оставила ключ вам. Письмо — вам. Папку “For_Asya” — вам. Вы не можете вырезать себя из дела, чтобы мне было удобнее ненавидеть. Мне, черт возьми, не нужно удобнее ненавидеть. Я и так умею.

— Вот именно! — сказала она. — Вы умеете. И однажды посмотрите на меня и увидите не меня, а его.

— Не решайте за мои глаза.

— А если решите вы? Если документы подтвердят, что он убил Рустама? Что тогда? Вы будете сидеть со мной за завтраком? Наливать чай? Смотреть на мое кольцо? На мое отчество? На мою фамилию? Не врите, что это ничего не изменит.

— Это изменит все.

Она застыла.

Дамир смотрел прямо. Без попытки смягчить.

— Да, изменит. Если Виктор Лебедев причастен к смерти Рустама, это изменит все. Если он причастен к смерти вашей матери, это изменит еще больше. Я буду хотеть его уничтожить. Юридически — если хватит доказательств. Не только юридически — если он тронет вас или попытается зачистить следы. Я не святой и не собираюсь им притворяться ради вашего спокойствия.

— Тогда...

— Но вы не он.

— Я его дочь.

— И что? — резко сказал Дамир. — Дети не отвечают за преступления родителей, если сами не прячут правду.

Она отшатнулась, будто он ударил.

Фраза была грубой. Без кружев. Без осторожного обхода. Дети не отвечают. Если сами не прячут правду. В ней было и освобождение, и условие. Не сладкое “ты ни в чем не виновата”. А взрослая, жесткая граница: вина начинается там, где ты выбираешь ложь.

— Вы думаете, я буду прятать? — спросила она тихо.

— Я думаю, вы сейчас предлагаете уйти, чтобы не проверять, кем станете, когда правда укусит больнее.

— Ненавижу вас.

— Сейчас — можно.

— Не разрешайте мне мои чувства.

— Тогда не пытайтесь запрещать мне отличать вас от отца.

Они смотрели друг на друга через эту фразу, и библиотека вокруг как будто стала слишком маленькой. В камине трещали дрова. На столе лежало письмо матери. За стенами дома, возможно, Тамара Петровна уже стояла в коридоре и слушала, не пора ли спасать посуду. Но никто не входил. Эта ссора должна была случиться. И,