Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

возможно, именно потому, что между ними стало слишком много невысказанного тепла, первый настоящий разрыв оказался таким резким.

— Вы не понимаете, — сказала Ася уже тише, но от этого больнее. — Я всю жизнь пыталась доказать, что я не лишняя. Не слабая. Не неблагодарная. Не такая, как они говорят. А теперь выясняется, что я, возможно, дочь человека, который сделал всех нас такими. И если я останусь рядом с вами, я буду каждый день ждать, когда вы поймете, что ошиблись. Что взяли в дом не союзника, а кусок Лебедевых.

— Я не взял вас в дом. Вас привезли.

— Спасибо за уточнение.

— А я оставил.

Она замолчала.

— И сейчас оставляю, — продолжил Дамир. — Не как кусок Лебедевых. Не как дочь врага. Не как удобный ключ. Как человека, который сегодня открыл сейф матери и не спрятал письмо, хотя мог бы. Как человека, который показал мне сообщение отца, когда мог скрыть. Как человека, который встал между мной и Кравцовым не потому, что защищал своего отца, а потому что понял: если я ударю, они похоронят Рустама еще раз. Вы хотите уйти? Уходите. Но не называйте это заботой обо мне. Это побег от боли, которую вы пытаетесь сделать виной.

— Вы же сами дали мне право уйти.

— Да.

— Тогда почему злитесь?

— Потому что вы не уходите к свободе. Вы уходите на казнь, которую сами себе назначили.

Слово вернулось из первой встречи.

Казнь.

Ася почувствовала, как внутри все сжалось.

— Не смейте.

— Что?

— Использовать это против меня.

— А вы не используйте мою боль как повод уничтожить себя красиво.

Она резко взяла со стола кольцо? Нет. Кольцо было на пальце. Она снова сдвинула его, но не сняла. Дамир увидел. Лицо его стало жестче, но он ничего не сказал.

— Я сегодня буду спать не в своей комнате, — сказала она.

— Почему?

— Потому что моя комната рядом с вашим крылом. Потому что я не хочу слышать ваши шаги. Потому что если останусь там, то либо приду извиняться раньше, чем пойму, за что, либо буду ждать, что вы придете. А я сейчас не хочу ждать.

— Хорошо.

Опять.

Это “хорошо” было уже не мягким. Скорее сломанным. Но он сказал.

— В гостевом крыле есть комната, — продолжила Ася. — Тамара Петровна покажет.

— Я скажу ей.

— Не надо. Я сама.

— Как хотите.

Она направилась к двери, но на пороге остановилась.

— И не думайте, что я ухожу потому, что вы правы.

— Я не думаю.

— Хорошо.

— Вы уходите потому, что я прав в слишком неприятной части.

Она резко обернулась.

— Вы невозможны.

— Да.

— И грубы.

— Да.

— И иногда, Дамир, ваша правда кусает больнее лжи.

Он смотрел на нее из полумрака библиотеки, на фоне камина, рядом с документами, которые могли разрушить их семьи окончательно.

— Значит, наконец-то похожа на правду, — сказал он.

Она вышла и почти хлопнула дверью.

Почти.

Но сдержалась, потому что не хотела давать ему победу даже в звуке.

В коридоре действительно стояла Тамара Петровна.

Конечно, стояла.

Не у самой двери, чуть дальше, у консоли с вазой. С видом человека, который совершенно случайно оказался в месте, где обычно никто не стоит вечером с пустым подносом.

— Ничего не говорите, — сказала Ася.

— Я и не собиралась.

— Вы собирались.

— Да. Но передумала. Иногда люди должны сами донести свою глупость до кровати.

Ася закрыла глаза.

— Мне нужна гостевая комната. Не та, где я обычно.

Тамара Петровна смотрела на нее долго. Потом кивнула.

— Идите за мной.

Она не спросила почему. Не сказала “не драматизируйте”. Не предложила чай. Это было так неожиданно бережно, что Ася едва не расплакалась прямо в коридоре. Они прошли через часть второго этажа, свернули в боковое крыло, где комнаты были меньше, холоднее и явно использовались редко. Тамара Петровна открыла одну из них: светлые обои, узкая кровать, шкаф, кресло, маленький стол, окно на задний сад.

— Постель чистая. Плед в шкафу. Ванная через две двери. Ночью в этом крыле трубы стучат, не пугайтесь. Это не призраки, это сантехника с характером.

— Спасибо.

Тамара Петровна поставила поднос на стол. На нем все-таки был чай.

— Вы сказали, ничего не говорить.

— Я молчу. Чай говорит сам за себя.

Ася невольно усмехнулась, но усмешка сразу дрогнула.

— Я не знаю, что делать.

Старая женщина посмотрела на нее уже без иронии.

— Это лучше, чем делать то, что знаете по старой привычке.

— А если старая привычка — уйти первой, пока не выгнали?

— Тогда переночуйте. Утром некоторые привычки выглядят глупее.

— А если нет?

— Тогда хотя бы будете глупой после сна. Это безопаснее.

Ася села на край кровати.

— Он сказал, что дети не отвечают за преступления родителей, если сами не прячут правду.

Тамара Петровна помолчала.

— Грубо.

— Да.

— Верно.

Ася резко подняла глаза.

Старая женщина вздохнула.

— Я не говорю, что вам от этого легче. Правда редко удобна. Особенно когда ее приносит мужчина, которому стоило бы сначала научиться подавать людям мягкую сторону, а не сразу лезвие. Но если выбирать между грубой правдой и красивой ложью, я в этом доме давно выбираю грубую. Красивой мы уже наелись.

— Вы тоже думаете, что я сбегаю?

— Я думаю, что вы устали нести чужие чемоданы и пока не умеете отличать, где ваш, а где вам сунули в руки.

Ася посмотрела на свои ладони.

— Я дочь Виктора Лебедева.

— Да.

— И Елены Андреевны тоже.

Это ударило неожиданно.

Ася вдохнула и не смогла выдохнуть сразу.

Тамара Петровна подошла к двери.

— Спите. Утром злиться получается качественнее.

Она ушла.

Ася осталась одна.

Гостевая комната была холоднее ее обычной. Здесь не было материнской фотографии, шкатулки, списка, привычной лампы, карты дома. Только сумка, которую Тамара Петровна велела принести Артему, плед, чай и ночь за окном. В этом крыле действительно стучали трубы. Иногда дом вздыхал так, будто ему не нравилось, что его новые жильцы снова воюют друг с другом, хотя вокруг и так достаточно врагов.

Ася почти не спала.

Она лежала, повернувшись на бок, смотрела в темноту и снова прокручивала разговор. Каждую фразу. “Я хочу расторгнуть брак”. “Дети не отвечают за преступления родителей, если сами не прячут правду”. “Вы уходите на казнь, которую сами себе назначили”. “Не используйте мою боль как повод уничтожить себя красиво”. Она злилась. Потом плакала беззвучно, лицом в подушку, злясь уже за то, что плачет. Потом снова злилась. На него. На отца. На мать — совсем чуть-чуть, стыдно, но правда: за то, что оставила письмо, которое теперь заставляло жить дальше с этой