Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Кольцо она так и не сняла.

Несколько раз хотела. Не смогла.

Не из надежды даже. Из упрямства. Снять его сейчас значило бы признать, что ссора решила больше, чем должна. А Дамир, как бы она ни ненавидела его за грубость, был прав в одном: уходить нужно к свободе, а не на собственную казнь. Она пока не знала, куда идет. Значит, кольцо оставалось.

Под утро она все-таки провалилась в сон.

Проснулась от тихого шороха за дверью.

Сначала решила, что это Тамара Петровна принесла чай. Потом услышала удаляющиеся шаги. Не старые, не шаркающие. Тяжелее. Тише. Мужские.

Дамир.

Ася села на кровати. Сердце почему-то ударило слишком быстро. Она не хотела, чтобы он приходил. Хотела. Не была готова. Ждала. Все одновременно.

За дверью было тихо.

Она встала, накинула плед и подошла. Несколько секунд стояла, держась за ручку. Потом открыла.

В коридоре никого не было.

У порога лежал тонкий прозрачный файл.

Ася подняла его.

Внутри была распечатка. Несколько страниц. Вверху — фирменный бланк юридической консультации, но не Грановского. Другая фамилия. Женская.

“Соглашение о представительстве интересов Анастасии Викторовны Лебедевой-Воронцовой”.

Она замерла.

Ниже — краткая записка, напечатанная, но подписанная от руки.

“Анастасия. Это адвокат, не связанный ни со мной, ни с Грановским, ни с Лебедевыми. Ее задача — защищать только ваши интересы: в браке, в деле по наследственным правам, в возможном конфликте с Виктором Лебедевым и даже против меня, если понадобится. Оплата внесена на отдельный депозит, но договор оформляется только с вашего согласия. Контакты на второй странице. Решение ваше. Д.”

Ася стояла в холодном коридоре босиком, в пледе, с распечаткой в руках, и чувствовала, как вчерашняя злость снова поднимается — но уже не такая чистая. Гадкая. Растерянная. Потому что Дамир не пришел извиняться. Не пришел доказывать правоту. Не пришел удерживать, не пришел целовать, не пришел забирать ее обратно в “их” комнату, которой у них даже не было. Он сделал другое. То, что было гораздо труднее вписать в простую обиду.

Он дал ей отдельную защиту.

Не от отца только.

От всех.

Даже от себя.

Она перечитала записку еще раз. Особенно последние слова: “даже против меня, если понадобится”.

Грубый, невозможный, ледяной человек, который вчера сказал ей правду так, что она ушла ночевать в другое крыло, за ночь оформил ей адвоката, независимого даже от него. Не потому, что она попросила. Не потому, что хотел красиво помириться. А потому, что услышал ее страх: снова оказаться чьей-то вещью, чьей-то ошибкой, чьим-то рычагом, чьей-то удобной виной. И ответил не словами.

Правом.

Ася опустилась на пол прямо у двери, прижимая файл к груди.

Плакать снова не хотелось.

Хотелось смеяться, ругаться, ударить его этим файлом, поблагодарить, сказать, что он невыносим, что он прав, что он жесток, что он самый опасный человек из всех, потому что рядом с ним свобода перестает быть красивым словом и становится документом, который лежит под дверью утром после ссоры.

Из дальней части коридора донесся голос Тамары Петровны:

— Нашли?

Ася подняла голову. Старая женщина стояла у поворота с подносом.

— Вы знали?

— Я в этом доме знаю почти все, что кладут под двери до завтрака.

— Он... — Ася не договорила.

— Да, — сказала Тамара Петровна. — Дамир Сергеевич иногда думает руками лучше, чем языком. Язык у него дефектный с детства.

Ася неожиданно рассмеялась сквозь усталость.

— Он ужасен.

— Несомненно.

— И прав.

— Бывает. Не говорите ему часто, испортится.

Ася посмотрела на распечатку.

За окном начиналось утро. Серое, холодное, почти такое же, как вчера. Но вчера она вышла из банка дочерью возможного врага, готовой отрезать себя от Дамира, чтобы не быть его новой раной. Сегодня сидела на полу в чужой гостевой комнате с документом, который говорил: ты не обязана выбирать между отцом, мужем и чужой местью вслепую. У тебя будет свой голос. Своя защита. Своя сторона.

Правда кусает больнее лжи.

Но иногда после укуса становится ясно, где именно начинается свобода.

Глава 20. Милана хочет назад

Утром Ася подписала договор с адвокатом.

Не сразу. Сначала она долго сидела за столом в гостевой комнате, куда ушла после ссоры, и перечитывала распечатку, которую Дамир оставил под дверью. Каждая строка была сухой, юридической, почти безжизненной: представление интересов, независимая правовая позиция, конфиденциальность, конфликт интересов, отдельный депозит, право отказа, право на самостоятельное взаимодействие. Ничего романтичного. Ничего красивого. Никаких фраз, которые можно было бы потом вспоминать при свете камина. Но именно в этой сухости, в этих скучных формулировках и стояла самая тяжелая забота из всех, что ей когда-либо предлагали.

Дамир не пришел извиняться словами. Не стал доказывать, что вчера был прав, хотя, конечно, был уверен в собственной правоте. Не принес цветов, не написал длинного сообщения, не устроил мягкую сцену у двери, где можно было бы одним взглядом заставить ее сдаться раньше, чем она успеет понять, что чувствует. Он сделал то, что умел: построил защиту. Не свою. Ее. И, что было важнее, не от кого-то одного, а от всех сразу — от отца, от Ларисы, от Миланы, от чужих партнеров, от старых документов, от самого Дамира, если однажды его правда, его месть или его боль станут угрозой для нее.

Это злило.

Почти унизительно злило, потому что лишало ее права на простую обиду. Как злиться на человека, который вчера ударил словами по самому больному месту, а утром положил под дверь документ, означающий: “даже если ты уйдешь от меня, даже если пойдешь против меня, я не хочу, чтобы ты снова осталась одна”? Как продолжать видеть в нем только грубого, опасного, невозможного мужчину, если его грубость вдруг обрастала действиями, которые были честнее многих ласковых обещаний?

Ася не простила его сразу. И не собиралась делать вид, что простила. Фраза “дети не отвечают за преступления родителей, если сами не прячут правду” все еще болела, как свежий укус. Потому что была грубой. Потому что была верной. Потому что в ней не осталось места привычному способу спрятаться в вине и сказать: “я уйду, так будет справедливо”. Дамир не дал ей красиво себя наказать. А люди редко бывают благодарны тому, кто не позволяет им совершить привычную боль.

Но договор она подписала.

Позвонила адвокату, Анне Романовне Ставицкой, голос которой оказался спокойным, низким и без малейшего желания понравиться. Это сразу внушило доверие. Женщина уточнила, что не работает с Воронцовыми, не представляет Лебедевых и не обязана отчитываться