Мне уже не больно - Лили Рокс

— Зачем? Все уже кончено.

— Хотя бы затем, что думать об этом на кровати гораздо приятнее.

— Дура… — попыталась улыбнуться, но на лице отразилась боль. Получилось страшно.

Я протянула руку, и после долгих колебаний она приняла ее. Пошатываясь, мы доковыляли до кровати. Я помогла Лане лечь, а сама опустилась на пол, откинув голову на край матраса.

— На окне решетки. Выбраться не получится, — задумчиво произнесла я сама себе, осознавая всю безысходность ситуации.

— Опять строишь планы? Стратег хренов! — сдавленно хохотнула Лана и тут же зажалась от боли.

— Живот болит, — тихо пожаловалась она, а затем едва слышно добавила: — Чего ты там уселась? Иди ко мне, я подвинусь.

Я понимала, что мой жест — уступить ей кровать — не будет оценен, но спорить не стала. Легла рядом, чувствуя ее тяжелое дыхание рядом.

— Давай я принесу полотенце и смочу холодной водой. Так будет легче.

Она покачала головой, отказываясь:

— Не надо… Я что, так уж плохо выгляжу?

— Нет, не сильно, — соврала я, хотя внутри меня все переворачивалось от боли за нее.

— Не ври. Я чувствую, что лицо все в синяках.

— Да, синяки тебе шарма не добавляют… Выглядишь ты мерзко.

Она хрипло усмехнулась:

— Тебе тоже досталось. — Лана осторожно коснулась пальцами моей головы, и я тут же вздрогнула от боли.

— Это от удара о стол, если уж быть точной, — усмехнулась я, пытаясь разрядить обстановку.

— Зачем ты полезла? — в ее голосе прозвучали строгие нотки. — Могла бы отвернуться.

— По-твоему, я должна была смотреть, как он тебя убивает?

— Смотреть не обязательно. Могла бы просто не вмешиваться. Надо было стоять на месте.

— Надо было зарубить его топориком для мяса! Как я не додумалась?

— И хорошо, что не додумалась! — Лана легко стукнула меня по лбу кулаком, как бы в шутку, но мы обе знали, что в этом есть правда.

— Жаль, что я не Альбина. Она бы ему наваляла как следует.

— Кто такая Альбина? Расскажи.

Я улыбнулась, вспоминая свою подругу детства, которая всегда защищала меня, когда никто не мог.

Мне показалось, что Лана просто хочет отвлечься, замять тему с Лазаревым, уйти от своих тяжелых мыслей. И я начала рассказывать. Про Альбину, про Пашу, про родителей, про бабушку… И про тот вечер в подвале. Раньше я рассказывала ей многое, но никогда так детально, и тем более не касалась подвала. А сегодня что-то надломилось во мне, я впервые решила раскрыть эту тайну.

Лана слушала внимательно. Иногда кивала, иногда задавала вопросы. Я видела, как менялось выражение ее лица: временами оно мрачнело, словно тучи собирались, а иногда застывало, будто она пыталась понять, что стоит за каждым моим словом. Ее ладонь лежала поверх моей руки, и, может быть, именно это придавало мне сил, позволяя продолжать говорить.

— А ты… — я остановилась на мгновение, не зная, как лучше задать этот вопрос. — Ты расскажешь мне о себе?

Лана отвела взгляд в сторону, явно не желая уходить в свои воспоминания.

— Тебе правда это интересно?

— Правда, — твердо ответила я, смотря ей прямо в глаза. Я знала, что после всего, что только что рассказала, его отказ был бы, по меньшей мере, несправедлив.

Она вздохнула, словно примиряясь с неизбежностью:

— Ну, слушай… — ее голос был спокойным, но в нем слышалась усталость. — Когда-то давно, в другой жизни, у меня была семья. Настоящая, любящая. А потом ее не стало. Мне тогда было четырнадцать. Они ехали забирать меня из лагеря на машине. На серпантине водитель фуры не справился с управлением, ее занесло. Наша машина сорвалась в обрыв. Никто не выжил. Ни мама, ни папа, ни сестренка. — Она сделала паузу, сглотнула, а ее взгляд стал пустым. — Бабушек и дедушек у меня не было, а остальные родственники… да у них и так своих проблем хватало. Вот так я попала в детдом.

Я замерла, не в силах даже пошевелиться, слушая ее слова. В горле пересохло, и я поняла, что мое прошлое, с его болями и страхами, на фоне ее истории казалось почти ничтожным.

— Сначала было трудно, — продолжала Лана, ее голос становился хрипловатым, будто каждое слово было выжжено болью. — Но потом как-то привыкла. А когда наша группа достигла совершеннолетия и до выпуска оставалось пару месяцев, к нам приехали люди. Обычные люди. Ничего особенного. Предложили нам, выпускникам, путевки в санаторий в Сочи. Бесплатно. Автобус сразу организовали. Но ехать должны были только пятнадцать человек.

Она замолчала на мгновение, словно возвращаясь мыслями в тот день.

— В актовом зале воспитатель зачитывала фамилии, — Лана усмехнулась, но без радости. — Мы стояли на сцене, как идиоты, слушая неискренние аплодисменты. Выбрали девятерых парней и пятерых девчонок. А потом дали полчаса на сборы. Мы, несколько человек, не хотели ехать. Но кого это волновало?

Лана замолчала, ее лицо застыло, взгляд потускнел. Я напряглась, чувствуя, что сейчас она скажет что-то, от чего у меня внутри все перевернется.

— Автобус остановился у огромного забора, — ее голос стал еле слышным. — И за этим забором нас ждал настоящий ад.

Лана прикрыла глаза, оставив меня в полной тишине, а сердце гулко застучало в груди, будто предчувствуя беду, которую несла ее история.

Лана продолжила, ее голос стал низким, почти шепотом, словно каждое слово рвалось сквозь боль:

— Двоих, тех, кто не особо понимал, куда попали и что с ними теперь происходит, убрали уже в первые сутки. Показательно, на глазах у всех остальных, чтобы никто не рыпался. Месяца через два куда-то увезли Ленку и Вальку. Я больше их не видела. Гоша, наш тихий умник, который всегда все планировал наперед, умер от травм примерно в то же время. Его жизнь, которая по его планам должна была продлиться еще десятки лет, закончилась в борделе. Я не знаю точно, что с ним делали, но слышала его вопли, а потом случайно увидела его тело.

Я содрогнулась, представляя себе этот ужас, но Лана не дала мне времени осознать все до конца. Она продолжила:

— После этого я подсела на таблетки. Вернее, мне помогли подсесть. Я не знаю, смогла бы выжить без них. Каждый из нас пытался выжить как мог. Нас переломали и переплавили, а потом собрали заново, но уже не нас, а то, что им нужно было. Мы перестали быть теми, кем мы были, когда попали сюда. Прежних нас больше не существовало.

Она вздохнула тяжело, а затем, с горькой усмешкой, добавила:

— Я сдружилась с Алексеем, с которым в детдоме мы были в вечных контрах. Я тогда