Искушающий яд - Рина Кент

Тепло взрывается в моей груди, словно кто-то пробил ее кулаком прямо сквозь кости, разрывая меня на части одним жестоким ударом.

Мои ноги подкашиваются, и земля уходит из-под ног.

Я падаю… падаю и продолжаю, блять, падать еще долго после того, как мое тело ударяется о что-то твердое.

Звуки сливаются воедино — визг шин, вопли и крики. Много криков, но я не могу разобрать, кому принадлежат эти звуки, пока в моем рту пузырится кровь, металлическая, теплая и… успокаивающая.

Мое сердце замирает, когда легкие отказывают.

И вот так просто… звуки в моей голове затихают.

Никакого белого шума.

Никаких шепчущих демонов.

Никаких комментариев от ненависти к себе.

Никаких несуществующих шагов в коридоре.

Никаких призраков, никакого шума, никаких мыслей, сжирающих меня заживо изнутри.

Просто… ничего.

Ох.

Так вот как ощущается тишина.

Покой приходит не в мягкой постели, не в кабинете психотерапевта и не в объятиях Маркуса, прижавшись к его груди.

А на холодной траве, с дырой в груди и чужой жизнью, прижатой к моим ребрам.

Как поэтично.

Как печально.

Если бы знал, что это заткнет разом все звуки в моей голове, подставился бы под пулю намного раньше.

Перестал бы так изо всех сил грести, чтобы оставаться на плаву.

Просто… перестал бы дышать.

Тогда почему какая-то часть меня бунтует против этого приближающегося финала? Почему мое сердце цепляется, тянется, пытается удержаться на плаву?

Пришло время отказаться от жизни, которой так больно жить.

Мое зрение размывается по краям, окружающие меня очертания смазываются в длинные полосы. Мир кренится, становясь мягким и таким далеким, словно я смотрю со стороны, как истекает кровью кто-то другой.

Один силуэт становится четче.

Маркус.

Или последняя дешевая галлюцинация моего мозга.

У него на голове беспорядок, глаза дикие, какими я их никогда раньше не видел, а губы двигаются так быстро, что я не могу разобрать слов.

Он выглядит до смертинапуганным.

Именно так я и понимаю, что это фантазия. Маркус не бывает до смерти напуганным.

Он словно крепость.

Затем я чувствую, как его сильные, мускулистые руки обнимают меня.

Он ощущается… реальным.

— Престон! Держись, ладно? Я здесь… слышишь? Прямо здесь.

Почему его голос звучит так сдавленно?

Не надо, Маркус. Ты должен… дышать. Я избавился от себя, так что… так что у тебя в жизни должно стать на одну проблему меньше, да?

Я тянусь к нему — или мне кажется, что тянусь, — потому что в его глазах блестят слезы.

Из-за меня.

Почему он плачет из-за меня?

— Малыш… пожалуйста… — умоляет он, его голос сорванный и хриплый. — Не оставляй меня, прошу…

Не плачь.

Мои пальцы касаются чего-то — воздуха? Его куртки? Лица?

Не знаю.

— Нам о стольком нужно еще поговорить, не забыл? Ты не можешь… просто уйти. Малыш, пожалуйста…

На одно крошечное, самое подлое мгновение сожаление разрезает это спокойствие.

Не о Вайолет.

Не о пуле.

О нем.

О том, что я не боролся за него.

Что не остался.

Что не протащил всего себя — сломанного и бракованного — через еще одну ночь рядом с ним.

Мне нужно было напоследок с ним потрахаться. Как следует. И потом не сбегать.

— Прости, — пытаюсь сказать я, но язык кажется тяжелым, а рот склеен вкусом железа.

Прости, я любил тебя.

Слова остаются запертыми за моими зубами, пока зрение расплывается, а по краям темнеет.

— Престон, нет! Малыш… малыш… малыш… нет!

Прости.

Мне так жаль.

Кажется, это у меня лучше всего получается. Просто извиняться, как мои родители.

Прости, что я разрушил твою жизнь точно так же, как разрушил свою, Маркус.

Оказывается, в итоге именно я говорю прощай.

Глава 33

Маркус

Я ненавижу свои дни рождения.

Я всегда, блять, ненавидел эти чертовы дни рождения, и, несмотря на попытки мамы поднять мне настроение, мечтал просто забыть о них.

Но теперь мне кажется, что я никогда не забуду этот день.

Потому что в мой двадцать второй день рождения Престона подстрелили.

Прямо у меня на глазах, а я не смог ничего сделать.

Мог лишь стоять и смотреть, как пуля разрывает его грудь.

Это кажется почти нереальным. Всего несколько минут назад он был таким тактильным и близким с Вайолет и Далией.

Да, большую часть времени я прятался за деревом и следил за ним, как делаю обычно, когда он в очередной раз от меня прячется.

Наверное, это какая-то болезнь — желание получить что-то недостижимое. Чем больше он от меня убегает, тем сильнее все мое существо оживает от жгучейпотребности дотянуться до него.

Токсично, да, но я никогда и не строил из себя святого.

И нет, не существует реальности, где Престон принадлежал бы кому-то, кроме меня.

В последнее время меня все чаще посещают подобные мысли — например, что мне стоило добиваться его еще с той первой игры в студенческой лиге три года назад. С того самого первого раза, когда наше небольшое соперничество переросло во что-то большее.

А может, мне стоило начать еще в старшей школе. Когда Престон по-настоящемупосмотрел на меня, и я имею в виду именно посмотрел, после того случая из нашего детства. В тот первый раз, когда он заметил меня, внес в свой черный список и поклялся уничтожить.

Когда впервыеувидел меня.

Конечно, он видел во мне лишь противника, которого нужно уничтожить, врага, вызов — потому что он обожает трудности.

Тогда мне и стоило сделать свой ход.

Сделать его своим и никогда не отпускать.

Возможно, хоть так я бы не страдал от посредственного секса и отсутствия эмоциональной связи.

Или к этому моменту ему стало бы настолько комфортно рядом со мной, что он наконец-то рассказал бы, что за ужас терроризирует его, когда он закрывает глаза по ночам.

Или признался бы, что с ним произошло, — из-за чего любая форма близости, помимо секса, заставляет его цепенеть, как бревно.

У меня есть одна догадка, но я даже думать об этом не хочу.

Но, возможно, стоило. Нужно было сильнее выталкивать его из зоны комфорта.

Например, просто… быть рядом. Всегда.

Как сегодня, но я был слишком увлечен своей ревностью из-за его близости с Вайолет, чтобы вовремя среагировать.

А теперь он лежит на операционном столе, борется за свою жизнь, потому что я не смог его защитить.

Зал ожидания гудит, словно сломанная лампа — слишком яркая, слишком белая — и пахнет антисептиком, который я никогда не ненавидел так сильно, как в этот момент.

Джуд измеряет