Магия уюта - Дина Зарубина

class="p1">Когда сожравший отравленное яблоко осел упал и забился, женщины удовлетворенно кивнули. Хороший яд получился, убойный. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Мало ли, какую хворь мог господин в странствиях подхватить?

У них не беззаконный Кэллавейн, чтоб мага звать для расследования. Плотный праздничный ужин, крепкое вино, и не проснется господин. Придет лекарь, и ничего особенного не увидит. Потрошить тела вера не дозволяет, за это на кол сажают.

А они уж поплачут и лица расцапарают, и пеплом головы осыпят.

Нет, так-то все приказания господина исполнены. Комнаты для новых жен подготовлены. Только кто сказал, что господин дождется одаренных детей от новых жен? Лично им конкурентки не нужны!

И дело ведь не в женах! Устрани они этих, новые найдутся. Значит, надо избавляться от господина. Любую женщину, даже самую смирную, возмутит, когда в ней полезное имущество видят, но не женщину! Господин не дал разрешения на рождение детей? Слишком неказистая внешность передаче не подлежит? Желает добиться детей от других жен, а ты, как прежде, следи за домом, слугами, убирай, угождай и прислуживай до конца жизни? Обойдемся без господина.

А вдовам можно имуществом управлять, даже торговлю вести, без куска хлеба с медом они не останутся, не сироты они, родня у них сильная.

А что с лица воды не пить, рьяно доказал приведенный тайком с базара молодой грузчик. Дело исполнил не по разу, остался доволен и ночью, и вознаграждением. Они его даже не убили, хотя планировали. Пожалели. Пусть и другие женщины насладятся! Такое телесное богатство и умение безвременной кончины не заслуживает. Воспитают они детишек сами. Кто скажет, что они не были беременны до отъезда господина? Беременны, так что сроки не нарушены, в измене их никто не обвинит. Уж точно не почивший господин.

Некрасивые женщины тоже хотят счастья, и материнского в том числе.

54

Альшам молился.

Ну, а что еще оставалось делать, если его отвели в баню и дали все чистое? Новое жестковатое исподнее, плетеные сандалии и добротный халат? Не сбросили в яму, а оставили в чистой и сухой камере? На топчане даже лежал соломенный тюфяк и колкое грубое покрывало.

Его осмотрел лекарь, покачал головой, дал выпить микстуру, после которой сил явно прибавилось. Даже цирюльник пришел с инструментом, тазиком и кувшином, привел в порядок волосы и бороду. Зарос за два месяца Альшам страшно. Хоть вшей не подхватил, но бытовые амулеты исправно работали. Насекомых в крепости не было.

Альшам закончил молитву и начал заново, не замечая, как по впалым щекам текут слезы.

Если ему дадут оружие, то смерть его будет почетной, на арене. Воинское дело он знал и сражаться умел. Не особенно любил, но умел. Кто бы позволил принцу не знать сабельный бой, стрельбу или верховую езду? Со смертью на арене можно смириться. Если его будут травить хищными животными, он тоже умрет, как мужчина, сражаясь.

Но долгая мучительная казнь… Колесование занимало три дня. Первый день порка кнутом, на второй день раздробление мелких костей, лишь на третий палач перебивал молотом позвоночник и крупные кости и сворачивал изломанное тело пятками к голове, привязывая к тележному колесу. Посаженные на кол люди его отряда мучились едва не неделю.

Премудрый отец, укрепи его тело! Позволь ему умереть быстро! Душой он готов. Он заслужил. Когда ему объяснили, чем кончился налет на школу, он впал в отчаяние. Все должно было быть совсем не так! Керим предал его, натравил оголтелых фанатиков и убийц… теперь в глазах окружающих убийца – он.

Значит, пришло его время ответить за ошибку.

После ужина, неожиданно неплохого (перловая каша с маком, нежная, как облако, с маслом и медом), вошел стражник не из рядовых, судя по нашивкам. Подкрутил усы.

– По милости его величества короля Даэнира вам полагается последнее желание. Яд, оружие и острые предметы не просите.

Альшам думал недолго.

– Нотариуса! Могу я составить завещание и написать письма отцу, жене и управляющему моим дворцом?

– Это можно, – кивнул стражник. – Будет вам нотариус.

Через четверть часа в камеру внесли конторку, письменный прибор и пачку бумаги.

Альшам пощупал лист. В его дворце бумага была зеленоватая, из тростника, шелковая на ощупь, с серебряным обрезом. Ну, да что теперь вспоминать!

Отцу он написал коротко: «Простите неразумного сына, погибшего из-за предательства и коварства. Пятый принц Керим избавится от вас также, как от меня. Я слишком жаждал вашего одобрения и признания, это было моей главной ошибкой. Счастлив, что мать не дожила и не узнает о моей позорной казни. Бывший принц Альшам».

Управляющему распоряжения были еще короче. Раассчитать слуг. Дворец отдать под школу и интернат для сирот. Нанять воспитателей и учителей, оставив десять тысяч золотом из казны, чтоб хватило на десять лет. Все прочие ценности отправить обозом в Кэллавейн, его жене Летиции Тиман и дочери Изабелле, которые являются его наследницами.

Эти же распоряжения он повторил нотариусу, пришедшему через час. Командат крепости и начальник караула стали свидетелями.

– Храмовые службы будем заказывать? – деловито спросил нотариус.

– Это лишнее.

– Какие-то требования к погребению?

– Никаких, хоть в канаву бросьте.

– Жене, Летиции Тиман… – дописал нотариус и поднял глаза. – Когда вы поженились?

– В мае.

– Но, простите, на тот момент донна Летиция была замужем за Кристианом Тиманом! Она не могла быть вашей женой!

– Кристиан отрекся от нее, а я при всех трижды назвал ее своей женой и признал дочь. По нашим законам этого достаточно, – спокойно ответил принц. – Я отдал ей родовое кольцо Самадилов, моя дочь по закону принцесса Катабии.

– Хм… – нотариус задумался. Затем застрочил. – Пусть Летиция Тиман и доказывает, что была вашей женой, а мое дело записать с ваших слов. В конце концов, завещать свое добро можно кому угодно, хоть жене, хоть любовнице. Это не возбраняется.

Свидетели обменялись понимающими взглядами.

Альшам прикрыл глаза, вспоминая тот вечер. Стоял теплый май, одуряюще пахла сирень, высаженная у крыльца, он приехал с товаром, как всегда. Летиция сидела с крошечным свертком на террасе и плакала. Он и сам не понял, как взлетел по ступеням и опустился на колени перед женщиной, стирая слезы с ее щеки. Затем посмотрел на сверток и его будто пронзило молнией. Черные глаза серьезно смотрели со смуглого личика.

– Сын? – выдохнул он.

– Дочь, – всхлипнула Летиция. – Изабелла.

– Инсихель, – с трудом сглотнул