Вознесенная - Паркер Леннокс

Повсюду пылали костровые чаши. Их огонь переливался от ярко-желтого к расплавленно-красному, языки пламени тянулись вверх, облизывая наполнявший зал туман. Столь яркие, насыщенные оттенки среди пастельной мягкости остального великолепия казались почти неуместными.

Тепло, что медленно распространялось по мне с того самого глотка, усиливалось с каждым ударом сердца. Оно кралось по крови, смягчая границы реальности, обостряя каждое ощущение так, что даже дыхание вызывало дрожь по коже. И тут я вспомнила настойчивое предупреждение Лирали. Горьковатый привкус, задержавшийся на языке. Это был яд? Нет. Это ощущение не походило на приближающуюся смерть. А если и смерть, то приятно замаскированную удовольствием.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала на себе тяжесть бесчисленных оценивающих, расчетливых, возможно, даже восхищенных бессмертных взглядов. Легкие складки платья касались кожи при каждом шаге, прозрачная ткань обнажала меня больше, чем если бы я вовсе ничего не надела.

Я искала взглядом в толпе пару разноцветных глаз и с досадой не находила. Зато увидела Маркс, стоявшую у подножия лестницы, и от этого зрелища чуть не остановилась.

Она преобразилась, стала видением в платье, будто сотканном из самой сути полуночи. Глубокий бордовый, почти черный, обвивал ее тело, открывая проблески кожи сквозь искусно выполненные разрезы, в которых угадывались и насилие, и чувственность.

Даже слуги скользили по залу в нарядах, что разорили бы меньшие королевства, ткани облегали их тела при каждом грациозном движении. Сирена не упустила ни единой детали, создавая эту разгульную ночь.

Я приготовилась к обычной язвительной реплике Маркс о том, как раздражают подобные сборища, но когда она заговорила, в ее словах прозвучала легкая запинка, почти смазанность, которая застала меня врасплох.

— Ты выглядишь нереально, — выдохнула она, широко раскрыв глаза. — Видела когда-нибудь место красивее?

Тепло вновь ударило пульсом по венам, и я невольно разделила ее восторг, оглядывая зал. Бальный зал и вправду был чудом, свидетельством той расточительности, которую может позволить себе вечная жизнь. Мне приходилось усилием воли напоминать себе оставаться настороже, не растворяться полностью в этом великолепии. Где-то под эйфорией, распускавшейся в груди, оставалось зерно тревоги, шепот предостережения, который я никак не могла заглушить.

— Представляем, Тэтчер Морварен.

Я обернулась так резко, что зрение поплыло, прежде чем снова обрести четкость, и я увидела своего близнеца, спускавшегося по той же лестнице, по которой только что шла сама. Он двигался с той легкой уверенностью, что всегда была ему присуща, на губах его играла едва заметная улыбка. В его глазах сверкал озорной огонек, которого я не видела со времен наших юношеских выходок в Солткресте, когда мы гоняли на украденных лодчонках по гавани, а торговцы проклинали нас вслед с причалов. Какого хрена в нем сегодня разбудило именно этого беса?

— Ебануться, — прошептала Маркс рядом со мной, и грубость слова резко контрастировала с благоговейным тоном, которым она его произнесла.

Рядом материализовался слуга с подносом кристальных бокалов. Маркс, не колеблясь, схватила сразу две.

— Нет, Маркс! — прошептала я, когда память хлынула обратно. Пальцы сомкнулись на ее запястье. — Не пей.

Я не могла толком объяснить почему, только то, что Лирали не стала бы предупреждать меня без причины. Но ощущение ее тревожности уже казалось далеким и расплывчатым.

— Ты права, я уже выпила пару бокалов до твоего прихода, — ответила она, и в ее голосе прозвучало раздражение при мысли о том, чтобы отказаться от напитка.

Я знала, что должна волноваться за Маркс, но она выглядела такой прекрасной, такой яркой и живой. Я буду внимательно следить за ней, пообещала я себе.

Там, где тревога должна была царапать грудь, вспорхнуло предвкушение. Мысли рассыпались, стоило мне попытаться ухватиться за них, оставляя после себя лишь ощущения прикосновения шелка к коже, давления воздуха в легких, ритм крови в венах.

— Дорогая сестрица, — протянул Тэтчер, подходя ближе. — Надо сказать, мы отлично принарядились, да?

— Тэтчер Морварен, — промурлыкала Маркс, проводя пальцем по лацкану его сюртука. — Сегодня вечером ты особенно привлекателен.

В глазах Тэтчера сверкнула игривость.

— Могу сказать то же самое о тебе, Маркс.

— Боги. Пожалуйста, прекратите, — прохрипела я.

Было что-то важное, о чем нам следовало говорить, разве нет? Какая-то опасность. Стратегия. Но мысль ускользала, как вода сквозь сложенные ладони, — удержать ее было невозможно.

Но одно я знала точно — видеть брата таким расслабленным, таким похожим на самого себя после всего, что нам пришлось пережить, было облегчением. Тяжесть, которая легла на его плечи с тех пор, как началась эта смертельная игра, словно временно отступила, позволяя вернуться беззаботному мальчишке, которым он был когда-то.

— Ты это будешь пить? — Тэтчер кивнул на один из узких бокалов в руке Маркс.

Она протянула ему бокал, подняв на него затуманенный взгляд.

— Не надо, — снова сказала я, и слова неловко споткнулись на губах, будто язык забыл их форму.

— Почему? — Тэтчер прищурился, рассматривая жидкость.

Я попыталась вспомнить причину, но, если честно, мне вообще было трудно помнить что-либо, кроме изысканного наслаждения самим фактом существования в этом мгновении.

Он бросил на меня странный взгляд и все равно сделал глоток, его кадык дернулся. Я смотрела в ожидании… чего? Чего именно я ждала?

Я оглядела гостей — слуг со всех доменов, других Айсимаров, собравшихся группами Легенд. Если банкет был чопорным и формальным, то этот бал стал его полной противоположностью. Гости двигались с ленивой грацией, а их руки скользили туда, куда им скользить не полагалось.

— Это нормально? — тихо спросила я, едва заметно указав на демонстрации близости по всему залу. — Все выглядят… менее сдержанными, чем я ожидала.

Тэтчер усмехнулся, привычно окидывая взглядом зал.

— Полагаю, божественность дает определенные привилегии, сестренка. Когда живешь столетиями, общественные ограничения начинают казаться до невозможности скучными.

— К тому же, — добавила Маркс, — зачем строить из себя приличных, когда все знают, что происходит после таких мероприятий? В доменах полно историй о божественных интрижках. Добрая половина пантеона уже успела переспать друг с другом.

— Ты, смотрю, неплохо осведомлена о божественных интрижках, — заметил Тэтчер, приподняв бровь.

Маркс пожала плечами, ее глаза блеснули озорством.

— Ну да. Я, знаешь ли, выбиваю такие вещи из Эйликса.

Усиленный магией голос прокатился по залу.

Мы повернулись к лестнице как раз в тот момент, когда объявили Шавора и Элисию. Они спускались, держась за руки. Платье Элисии будто было соткано из пламени, при каждом шаге оттенки золота и сиены переливались и менялись, а Шавор был облачен в золотые доспехи такой изящной работы, что они двигались вместе с ним, словно вторая кожа.

— Они до неприличия красивы вместе, — с