Вознесенная - Паркер Леннокс

— Я… — я замялась, не в силах встретиться с ним взглядом. — Я никогда не заходила так далеко.

Он изучал меня своим пронзительным взглядом, от которого всегда хотелось спрятаться.

— В это трудно поверить.

Я подошла к противоположному окну, нуждаясь в расстоянии. Черный песок тянулся внизу, встречаясь с темным океаном, словно сталкивались два царства теней. В стекле отражалась незнакомка с моим лицом.

— Думаю, я никогда не рассчитывала выбраться отсюда живой, — призналась я.

Я услышала, как он резко втянул воздух.

— Впервые слышу от тебя нечто подобное.

— Я стараюсь об этом не думать, — я не отрывала взгляда от горизонта.

— А брат разделяет твой пессимизм? — в его голосе появилась осторожная острота.

— Тэтчер всегда был оптимистом, — сказала я, предлагая версию правды, скрывающую ее суть.

— Но ты всегда казалась такой уверенной, такой убежденной в себе, — настаивал он. — Люди, которые ждут смерти на Испытаниях, обычно так себя не ведут.

— Это просто факт, Зул, — я наконец повернулась к нему и улыбнулась с легким вызовом. — Ты сам сказал при нашей первой встрече. Вероятность того, что я выживу, смехотворна.

— Не делай этого, — его голос стал опасно тихим.

— Чего именно? — я пожала плечами. — Это твои слова, не мои.

Зул преодолел расстояние между нами тремя быстрыми шагами.

— Для меня это не игра, Тэйс. Возможно, в начале было игрой, да. До того, как я узнал тебя. До того, как понял, кто ты на самом деле. Но теперь нет. И ты прекрасно это знаешь.

— То, что я тебя впечатлила, ничего не меняет, — возразила я, вскидывая подбородок. — Впереди еще два Испытания. А потом Ковка.

Он смотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но слова так и не прозвучали. Рука скользнула по его лицу.

— Расслабься. У меня нет мании самоубийства, — добавила я, осознав, насколько серьезным стал разговор. — Я просто стараюсь быть реалисткой.

— А те, кому ты небезразлична? — резко спросил он. — Ты подумала, что для них будет значить твоя смерть?

— Таких почти не осталось, — спокойно ответила я. — Остальные мертвы из-за меня.

Его челюсть напряглась.

— И что? Ты воспринимаешь все это как искупление?

— В каком-то смысле… да, — я отвернулась к окну, избегая его взгляда. Он вытаскивал из меня то, что я так долго прятала внутри. Правду, на которую мне не хватало смелости взглянуть. Возможно, мысль о смерти так легко далась мне именно потому, что казалась мне извращенной справедливостью за все, к чему привело мое существование. Смерть матери. Смерть Сулина. Участие Тэтчера в Испытаниях вместе со мной.

Он долго молчал. А когда заговорил, голос его стал жестким, но сдержанным.

— Не говори ерунды.

Его тон заставил меня резко обернуться. Выражение его лица было таким суровым, что по спине пробежали мурашки.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что ты ведешь себя нелепо, — почти прорычал он. — Я тебя не узнаю.

— И какой же образ ты себе нарисовал?

В его глазах вспыхнуло раздражение.

— Я вижу ту, что смотрит богам в глаза и не моргает, — голос его звенел натянутой струной. — Ту, что разоблачает любую ложь, без усилий распознает притворство. Женщину, что стояла на том пляже в первую ночь, обнаженная и совершенно не стыдящаяся этого, дерзкая.

Его слова на мгновение лишили меня дара речи.

— Эта женщина не прячется за фатализмом, — продолжил он. — Не укрывается за маской мученичества. Она сражается не потому, что уверена в победе, а потому что капитуляция не в ее природе.

— Это нечестно, — наконец выдохнула я. — Признание реальности не то же самое, что капитуляция.

— Разве? — он сделал еще шаг ближе. — Та Тэйс, которую я знаю, плюнула бы в лицо неизбежности. Она не приняла бы смерть как предрешенный исход, она бы восстала против нее, бросила вызов, нашла бы способ ее обойти хотя бы из одного упрямства.

— Может, ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь, — парировала я, скрестив руки на груди.

— А может, я вижу тебя лучше, чем ты сама, — его голос стал мягче, но огонь в глазах не погас. — Этот пораженческий настрой, он не достоин тебя, Тэйс. Это не ты.

— И кто же я, по-твоему? — вспыхнула я. — Раз уж ты все так прекрасно понял.

— Ты женщина, которая показала мне в этом зале, как выглядит свобода, — без колебаний ответил он. — Та, что отказывается играть по неписанным ею правилам. Ты… — он замолчал, будто подбирая слова. — Ты самый честный человек из всех, кого я встречал. Даже когда это тебе вредит. Особенно тогда.

Я сглотнула, внезапно обнаружив, что смотреть ему в глаза стало трудно.

— Ты создал впечатляющий образ.

— Не создал. Просто описал, — он подошел ближе, голос его стал ниже. — И именно поэтому я не могу принять это. Это не вяжется с той женщиной, которую я узнал.

Я отвернулась, не выдержав силы его взгляда.

— Ладно, — наконец сказала я. — Ты прав. Я не хочу умирать. Это ты хотел услышать?

— Я хочу услышать правду.

— Правду? — я рассмеялась, и смех прозвучал горько даже для меня самой. — Правда в том, что мне страшно. Правда в том, что даже если бы я мечтала выжить, найти какой-то выход, мечты не меняют реальность, Зул. А реальность такова, что таких, как я, не ждет ничего хорошего.

Он долго молчал.

— Еще не все решено, Тэйс.

Мое самообладание рассыпалось в прах. Лицемерие его слов жгло, как кислота, и я больше не могла молчать.

— Правда? — выплюнула я. — Забавно слышать это от тебя.

Он нахмурился.

— О чем ты?

— Ты стоишь здесь и говоришь о надежде, когда сам уже смирился с пустой, безвкусной жизнью, — слова вырвались прежде, чем я успела себя остановить. — Ты смирился с тем, что отец выставляет твое будущее на торги. Так что не читай мне лекций о надежде, когда сам от нее отказался.

Его лицо застыло, и на мгновение мне показалось, что я зашла слишком далеко.

— Мы говорим не обо мне, — тихо сказал он. — Мы говорим о тебе.

— Удобный уход от темы.

— Нет, — возразил он. — Это не одно и то же. Да, я принял некоторые реалии своего положения. Политическую необходимость быть наследником Мортуса. Но это не то же самое, что сдаться смерти.

— Разве? — бросила я вызов. — Ты отказываешься от шанса на счастье, от жизни, которую действительно хочешь. Чем это отличается?

Он шагнул ближе.

— Тем, что я все еще борюсь за нечто большее, чем я сам. За перемены, которые, надеюсь, переживут меня. А за что