Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Теперь он будет у тебя.

Я буду счастлив, если ты наденешь его при нашей следующей встрече. В день нашей свадьбы. В день моей смерти. Пусть он лежит на твоей груди, рядом с твоим сердцем, и напоминает тебе о любви, которая сильнее смерти.

Пожалуйста, надень его с черным корсажем, который я купил по твоему списку желаний из «Страны чудес». Я представлял тебя в нем сотни раз — как кружево облегает твою грудь, как шнуровка подчеркивает талию, как ты смотришь на себя в зеркало и улыбаешься.

И кружевные чулки. Те, розовые, которые ты носила на видео. Я хочу видеть их на тебе в наш последний час.

Не беспокойся о кольцах. В тюрьме не разрешают обручальные кольца — слишком много металла, слишком много риска. Но я пришлю два платиновых браслета. Тонких, изящных, с гравировкой внутри. На твоем будет выгравировано «X», на моем — «A». Чтобы даже когда нас разлучат, мы были связаны.

Позволь мне воспользоваться, возможно, последним шансом поблагодарить тебя за то, что ты вошла в мою жизнь.

До тебя я был пуст. Был машиной для убийств, был тенью, был ничем. Я существовал, но не жил. Я дышал, но не чувствовал. Я убивал, но не знал зачем.

Твоя любовь — это то, что течет по моим венам сейчас. То, что заставляет мое сердце биться. То, что наполняет смыслом каждый день, каждую минуту, каждое дыхание.

Благодаря тебе я наконец-то могу почувствовать связь со своей человечностью. Ту часть меня, которую я считал давно мертвой. Ту часть, которая способна любить, надеяться, верить.

Я благодарю своих поклонников за вашу любовь и поддержку. За письма, за подарки, за протесты, за книги, за все. Вы дали мне надежду там, где ее не могло быть. Вы показали, что даже в самой черной душе может теплиться свет.

От осознания того, что все вы пожертвовали деньги на мои похороны, у меня разрывается сердце. Что вы думали о том, как проводить меня в последний путь. Что вы заботились обо мне, даже когда я был заперт в этой камере.

Пусть наши души будут неразрывно связаны до скончания времен.

Твоя и моя, Аметист. Как две половинки одного целого. Как свет и тень, как жизнь и смерть, как любовь и безумие.

С любовью, навеки твой,

Ксеро

P.S. Пожалуйста, не отчаивайся.

Я знаю, что через три часа после нашей свадьбы меня ждет электрический стул. Знаю, что ты будешь стоять за стеклом и смотреть, как меня убивают. Знаю, что твое сердце разорвется на миллион кусков.

Но не отчаивайся.

Я найду способ быть с тобой. Даже после смерти. Даже в аду. Даже в вечности.

Я обещаю.

ШЕСТЬДЕСЯТ

ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД

КСЕРО

Я бегаю по дорожке, моё сердце бешено колотится. Ветер свистит у меня в ушах, и я набираю полные лёгкие воздуха. В это время утра ещё темно, без малейшего намёка на рассвет, поэтому единственным источником освещения являются прожекторы.

Монтесано бежит на несколько шагов впереди, соблюдая дистанцию. Никто из нас не привык делить время отдыха. Раньше у нас было по тридцать минут на прогулку с офицером Макмёрфи, но благодаря фан-клубу и Аметист наше время на прогулку увеличилось до часа.

Джинкссон стоит рядом с Макмёрфи, как всегда неуклюжий в своей тюремной форме. Он пытается завязать разговор с женщиной, но она смотрит только на заключённых. Из-за этой страсти к мужчинам в клетках она однажды может погибнуть.

Своими короткими волосами и спортивной фигурой Макмёрфи напоминает мне строгую преподавательницу из Академии Мойраи, с той лишь разницей, что ей нравится демонстрировать свою власть.

Если бы это было не так, она бы обратила своё нежелательное внимание на такого флиртера, как Джинкссон.

Через десять минут после того, как она начала терпеть своего коллегу-мужчину, она отворачивается от него, выходит на дорожку, подняв обе руки, и направляется прямо на Монтесано. Я качаю головой. Она отчаянно хочет схватить его за грудь.

Монтесано останавливается в нескольких футах от неё и кивает, после чего они вдвоём направляются к зданию. Джинкссон провожает взглядом задницу Макмёрфи, пока они не скрываются из виду, а затем наступает его очередь подойти к дорожке.

— Почему ты никогда не принимал её предложения? — спрашивает Джинкссон.

Я кривлю губы.

— Я не впадал в отчаяние, как Монтесано.

— Отнеситесь к нему с пониманием. Прошло почти четыре года, и он проиграл все апелляции.

— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я с ухмылкой. — Что я заслужил своё место за решёткой?

Он пожимает плечами.

— Прошу прощения, ваша честь. Моя мачеха поскользнулась на ноже, и он проткнул ей грудную клетку. Полиция ошиблась. Я вставлял ей сердце обратно, а не вырезал его.

Я выдавливаю из себя смешок.

— Ты придурок.

— Не очень хорошая идея дразнить владельца твоего телефона.

Я оглядываюсь по сторонам. В моей камере ежедневно происходят обыски с тех пор, как в моих письмах Аметист появились пикантные подробности о тюрьме. Это тактика запугивания, чтобы я перестал говорить гадости об условиях содержания, потому что мои поклонники стали влиятельными.

Слишком влиятельными.

Настолько влиятельными, что губернатор перенёс дату моей казни. Они не хотят, чтобы толпы людей штурмовали тюрьму, требуя правосудия для безжалостного убийцы. И они, конечно, не хотят, чтобы упомянутый убийца писал обо всех своих уловках.

Но я не жалуюсь. Пришло время покинуть эту дыру и продолжить поиски отца.

— Дай сюда. — Я протягиваю руку.

Джинкссон лезет в карман своей куртки и достаёт мой телефон.

— Наслаждайся своим сексуальным времяпрепровождением.

Я фыркаю.

— То, что у меня с Аметист, — это не просто секс по телефону.

— Примет ли она твоё предложение? — спрашивает он, сглатывая.

— Этого я не знаю. Слишком много вопросов.

Новость о дате моей казни распространилась по тюрьме со скоростью сифилиса, как и предложение начальника тюрьмы. Если до того дня, когда меня посадят на электрический стул, больше не будет протестов, он разрешит мне свидание с женой, но есть одно условие:

Во-первых, я должен быть женат.

Во-вторых, я не могу воспользоваться этой лазейкой и жениться на случайной женщине, потому что священник не станет венчать меня с незнакомкой.

Из чего следует третье: я стабильно переписывался только с двумя женщинами.

С моим адвокатом Мартиной Манчини и Аметист.

Взгляд Джинкссона обжигает меня. Он следит