Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Джон без сознания. По моему приказу его держат в таком состоянии.

Моему брату-извращенцу было мало издеваться над моими сестрами. В тот год, когда мои сестры поступили в академию, он пробрался в спальню экономки, избил ее до потери сознания и изнасиловал. Отец заплатил ей и заставил уехать из города. Купил ее молчание, как покупал все остальное.

Но когда то же самое случилось с моей мачехой — да, с той самой, которую я потом убил, — отец отправил его в лечебницу. С глаз долой, из сердца вон.

Когда счета перестали оплачивать, моего брата вышвырнули на улицу. После нескольких нападений на женщин полиция задержала его. И отвезла в тюрьму. Сюда.

Оказалось, что его отца официально не существует. Как и моих братьев. У них нет документов, нет записей, нет прошлого. Они — призраки, созданные системой «Мойры».

Единственная причина, по которой я в системе, — это мама. Она записала меня к врачам, водила в школу рядом с Виктория-Гарденс. Она хотела, чтобы у меня была нормальная жизнь. Она не знала, что спасает мне будущее.

Рядом со мной появляется Джинксон.

— Уже проснулась?

— Ты бьешь меня, как котенка, — бормочу я.

Он одаривает меня улыбкой. Разбитой губой, синяком под глазом.

— А ты брыкаешься, как жеребенок.

Он поворачивается к медику.

— Оставь нас.

Санитар, который часто бывает в тюремном лазарете, — это седовласое пугало, похожее на мужчину, чья стрижка была сделана в 1974 году. Он протягивает руку, берет пачку банкнот, которую протягивает ему Джинксон, и уходит, не оглядываясь.

Слава богу, что тюремно-промышленный комплекс недоплачивает своим работникам. При справедливой оплате труда было бы сложно подкупить охранников, чтобы они не обращали внимания на то, как Джона Доу избивают и насилуют в душе, и изолировали его здесь, в лазарете.

Я изучаю черты лица Джона, пока Джинкссон не спеша развязывает мои кандалы.

— Ты взял с собой осветлитель для волос? — спрашиваю я.

— Мы собираемся побрить его налысо, — отвечает Джинкссон. — Так проще.

— Неважно. — Я встаю с кушетки и разминаю плечи. — Он должен стать платиновым. Как у меня.

— Хорошо.

Джинкссон подходит к раковине и берет набор для отбеливания. Сняв с себя комбинезон, я помогаю ему раздеть Джона до нижнего белья. Пока Джинкссон наносит осветлитель на волосы моего брата, я переодеваюсь в тюремную форму и наношу воск для окрашивания волос, чтобы стать брюнетом.

Больше всего мы переживаем, что он что-нибудь скажет, когда действие успокоительного закончится. Поэтому я продеваю ему в зубы нити из нержавеющей стали. Чтобы зафиксировать челюсти. Чтобы он не мог кричать, молить, просить пощады.

Это грязная, кропотливая работа. Пальцы скользят по крови и слюне. Но это самый поэтичный способ уничтожить последних потомков Отца. И избавить мир от еще одного хищника.

Отодвинув его губы в сторону, я даю Джинкссону пространство, необходимое для того, чтобы закрепить провода большим количеством стоматологического цемента.

— Ты уверен, что это сработает? — спрашивает он.

— Я мог бы отрезать и прижечь его язык, но такая ненужная операция оставляет слишком много следов.

Он хихикает.

Пока мы смываем с него отбеливатель и сушим волосы феном, раздается стук в дверь.

— Дайте нам пять минут, — кричит Джинкссон.

— Быстрее, — шипит медик из-за двери.

Мы переодеваем брата в мою старую форму. Ту самую, в которой я должен был идти на казнь. Перекладываем его на мою койку. Снова пристегиваем.

Когда дверь открывается, Джинкссон бьет Джона кулаком в лицо.

Кровь брызжет на подушку. Кожа лопается на скуле.

Я разворачиваюсь и убираю следы нашей работы — пустые бутылки из-под осветлителя, перчатки, полотенца. Вбегает медик с каталкой.

— Что за хрень? — спрашивает он, его взгляд блуждает по окровавленному лицу Джона.

— Гривз сопротивлялся, — бормочет Джинкссон. — Последнее, чего мы хотели, — это еще одного бунта в одиночку.

Медик бросает взгляд на пустую койку Джона.

— Куда делся тот?

— Выписан, — говорит Джинкссон.

Мужчина колеблется. В его глазах мелькает подозрение.

Но что, черт возьми, он собирается делать? Поднять тревогу и признаться, что взял взятку? Рассказать, как закрывал глаза на то, что происходит в лазарете?

Мои люди уже подделывают тюремные записи и записи с камер наблюдения. К этому моменту они уже удалят из своих архивов данные о Джоне Доу. А также запись о нападении в душевой, из-за которого его отправили в лазарет.

Офицеры, которым мы дали взятку, чтобы они закрыли глаза на избиение, ни черта не скажут. Если только сами не захотят стать заключенными.

Я иду по коридору в сторону камеры смертников.

Это маршрут, который я запомнил по тюремным схемам, тайно пронесенным через мой экземпляр «Полного собрания сочинений Чарльза Диккенса». Книги с вырезанными страницами, спрятанные карты, заученные повороты.

Я вхожу, используя ключ-карту, которую нам сегодня дал Боссанова, когда трахал Макмерфи в подсобке. Она даже не заметила, как он вытащил ее из кармана. Слишком занята была своим удовольствием.

Камера для казней небольшая. Около четырех метров в ширину и столько же в глубину. Она освещена люминесцентными лампами, которые отбрасывают зловещий свет на деревянный стул.

Я знал, что он не из металла. Знал по описаниям, по фотографиям, по рассказам. Но только сейчас в полной мере осознал его простоту.

Обычный деревянный стул. С высокой спинкой, широкими подлокотниками, массивными ножками. К нему прикреплены кожаные ремни — потемневшие от времени, потертые, с медными пряжками.

Толстые кабели тянутся от стула к большой коробке на стене. Полагаю, под полом есть еще кабели, ведущие к огромному рычагу, который торчит из стены рядом с коробкой.

Я смотрю на часы.

Два часа.

Всего два часа до того момента, когда меня должны были убить.

Изначально я планировал провести несколько часов, занимаясь любовью с Аметист. Потом Джинксен должен был доставить Джона в комнату, где у нас было бы достаточно времени, чтобы обменять их. А потом ванная, чтобы смыть краску с волос. Я должен был выйти из комнаты в офицерской форме, готовый сопроводить Аметист в смотровую, где она станет свидетельницей нового этапа в нашей жизни.

Но все пошло не по плану.

Она, наверное, все еще пытается прорваться через охрану. Убитая горем из-за того, что, как она думает, это наш последний шанс быть вместе. Я намекал в письмах, что переживу казнь. Но есть предел тому, что