Твои условия - Лина Мур

как-то иначе, идти куда-то в другую сторону, вовремя повернуться и предотвратить последствия. Никто не говорит о жизни «после». В любой истории, которую я слышала о людях, они останавливаются именно на финале личной трагедии или любовной связи. Но редко кто-то рассказывает, что делать «после». А это невыносимо. Это очередные «если» и «можно было». Это безумное чувство вины и стыда за то, что ты могла что-то исправить, но не сделала этого. Потому что в тот момент, вообще, не задумывалась о последствиях. У тебя была одна определённая задача, и всё. И вот когда человек лежит в гробу, то больше не работают никакие правила. Не остаётся больше попыток. Нет никаких запретов. Нет никаких границ. Нет никаких решений. Нет никаких привилегий. И нет никаких условий. Для этого человека всё закончилось. Ваша история подошла к финалу, о котором ты не задумывалась. Как жить «после»?

— Нам нужно выйти из машины, — бормочет Дрон.

Бросаю на него взгляд, и моё сердце снова сжимается от его вида. Он весь в синяках, мелких и крупных царапинах. На лбу и его щеке несколько швов, на руках тоже, но их не видно под чёрной одеждой. Один его глаз заплыл алым, и голубая радужка выглядит очень страшно, просто ужасающе. Губа распухла и сделала левую часть лица асимметричной. Его белые волосы уложены, а чёрный цвет одежды резко контрастирует с болезненной бледностью кожи из-за сильной слабости, сотрясения мозга и просто попытки жить «после». Я выгляжу не лучше, хотя уже прошло три дня с того момента, как у меня за спиной взорвался особняк, но стало лишь хуже.

Перевожу взгляд на свои руки в чёрных перчатках. Так я спрятала бинты, которые огибают каждый мой палец. И даже этого осознания мало для того, чтобы взять себя в руки и идти дальше.

— Нужно ли? — тихо спрашиваю его и смотрю снова на вход в церковь, в которой сегодня собирается множество людей, чтобы попрощаться.

— Мы должны, Рэй. Мы должны. Пошли, — Дрон первым выходит из машины, а я не могу.

Чёрт, да это ужасно сложно посмотреть в лицо женщине, у которой просто отняли всё хорошее в этом мире. Это страшно, ведь она имеет полное право обвинить нас в том, что не спасли, не защитили, не уберегли, бросили. Я виню себя за это. И я бы предпочла сидеть в машине и не показываться никому на глаза сегодня. Просто спрятаться и ждать, когда же станет лучше в этом «после». Но Дрон открывает дверь с моей стороны и протягивает мне руку.

— Давай, Рэй, мы должны. Это всё, что мы сейчас можем сделать для них — поддержать их.

С тяжёлым вздохом выбираюсь из машины и хватаюсь за руку Дрона. Да, больно. Физически больно даже сжимать руки, но пусть лучше будет эта боль.

Мы идём к входу, возле которого скопление людей, пришедших выразить свои соболезнования. А я не хочу. Как смотреть им в глаза? Как? Не знаю.

Подходит наша с Дроном очередь, и Джен поднимает взгляд опухших красных глаз. Брошенный взгляд на её бледное и измождённое от горя лицо скручивает мой живот и вызывает тошноту из-за страха.

— Раэлия, — охает она, глядя на меня. Да, я цвету и довольно сильно. — Боже мой…

— Нам очень… жаль, — выдавливаю из себя и крепче сжимаю руку Дрона. — Мы соболезнуем.

— Спасибо, что пришли, — Джен внезапно обхватывает меня своими руками и прижимает к себе, горько всхлипывая. — Спасибо… спасибо, что мы не одни сегодня. Столько людей и… поминки… и… так много… я теряюсь… я не могу поверить, что мой…

— Джен, не беспокойся, — Дрон кладёт ладонь на плечо женщины. — Мы обо всём позаботились. Не волнуйся. Просто переживи это, хорошо?

— Да, спасибо вам, — она кивает, и мы идём дальше. Мирон и Минди тоже принимают соболезнования, нам нужно подойти и к ним. И как только они нас видят, то словно сдаются. Они начинают рыдать, словно только мы с Дроном можем понять силу их горя сегодня.

Наконец-то, мы можем пройти к скамье в первом ряду, которую отвели нашей семье. И никто из тех, кто видит нас сегодня, не понимает, почему нам выразили такое уважение. Да я и сама не понимаю, если честно. Мы не заслужили этого.

Дрон накрывает второй ладонью мою руку, зажатую в его, и поглаживает меня. Я склоняю свою голову к его плечу и жмурюсь. Не хочу видеть эти фотографии, стоящие впереди с чёрной лентой в углу. Не хочу видеть открытый гроб. Не хочу верить в то, что нахожусь на похоронах. На очередных похоронах. Дрон взял большую часть на себя, он занимался многим и порой один приезжал на погребение тех, кто не предал нас и имел семью. Те, у кого её не было, ждут своей очереди завтра и послезавтра. Для большинства это будут лишь пустые гробы, потому что их тела превратились в пепел, но мы решили, что у каждого нашего человека должно быть место в этом мире, и наше уважение вместе с благодарностью. А погибло много наших ребят.

— Они начинают, — Дрон похлопывает меня по руке, и мы встаём.

Наша лавка пуста. Только мы вдвоём сидим на ней. Нет никого рядом. Никого, с кем ещё можно было бы разделить это горе. Слева от меня сидит семья Новак или Фроловы, оставшиеся и выжившие из них. С их стороны раздаются всхлипы и тихие завывания. А у меня словно закончились слёзы. Мне нечем плакать, хотя моё горло болит, а глаза зудят. Но влаги нет. Наверное, слёзы, и правда, могут закончиться.

Мы садимся обратно, и пастор начинает говорить. Это уже не первые похороны за эти три дня, на которых я присутствую, но речь практически одна и та же, и это меня злит. Как так можно? Это же всё разные люди, у них разные заслуги и разные качества. Почему к каждому человеку одинаковый подход, шаблонный текст, воспевающий его доброту и то, каким открытым и ярким человеком он был? Это просто неприятно, потому что этот человек был больше, чем добрый самаритянин. Он для нас стал героем. Да каждый был героем.

Внезапно пастор замолкает, а с задних рядов раздаются перешёптывания.

— Что происходит? — Дрон хмурится и оборачивается, а затем бледнеет ещё сильнее. — Боже мой…

Я тоже смотрю на вход, и моё сердце пропускает удар за ударом. Мои руки начинают дрожать. Теперь станет всё намного сложнее. Подскакиваю на ноги, пролетая мимо ещё хуже рыдающей Джен, и подбегаю к инвалидной коляске.

— Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя двигаться, — быстро шепчу я, подхватывая посеревшее лицо.

— Это… мой… отец, — с трудом выдыхает Михаил.

Я одеваю ему на лицо кислородную маску, и мне противно, оттого что люди начинают обсуждать его в чёртовой больничной одежде и с пледом на ногах. Они ни хрена не знают, через что он прошёл.

— Я сама отвезу его, — перехватываю коляску у медсестры, которой, видимо, хорошо заплатили или припугнули, если она его сюда не привезёт. Конечно, я могла бы настоять на том, чтобы Михаила вернули в чёртову послеоперационную палату. Я могла бы устроить скандал. Я могла бы… и это всё было до «после». Сейчас же я принимаю его желание и совершенно иначе смотрю на эту ситуацию. Именно так, чтобы помочь сделать то, что ему нужно.

— Да не может быть. Вы прикалываетесь, что ли? — прищуриваясь, шиплю я, когда в дверном проёме появляются ещё двое. Один в инвалидной коляске, а другой едва сейчас не лопнет от гордости за то, что везёт этого идиота.

— Какого… что вы здесь делаете? Ты должен быть в больнице, — произношу и показываю пальцем на отца, а затем на Роко. — А ты сказал, что опоздаешь, и соврал нам.

— Он угрожал лишить меня яиц. Я не мог сопротивляться. А потом ещё натравить на меня Мику, поэтому я сопровождал их обоих. Не ори на меня, истеричка.

— Я не ору на тебя, идиот. Боже, — закатив глаза, хватаюсь за ручки инвалидной коляски и везу Михаила ближе к семье. Джен едва не падает, когда