Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

И когда я почувствовал, как моё тело требует разрядки, я не стал отводить взгляд. Я смотрел, как её грудь поднимается, как ее тело лежит на простынях, обнаженное, словно готовое принять меня….

— Нет, — зарычал я, задыхаясь от желания.

Я упал в кресло, расстегнув штаны. Я знал, что это кощунство. Что так нельзя…

Глава 17. Дракон

Я взял в руку набухший член и почувствовал облегчение. Плоть откликнулась на мое прикосновение и затвердела еще сильнее.

Он просился в ее плоть, пока я пожирал ее глазами.

Я представлял, что сейчас по нему скользят ее губы, что его сжимает ее лоно. Как она стонет от наслаждения, когда я погружаюсь в нее до конца… Как целую ее пересохшие губы, как чувствую каждое движение ее бедер, поднимаемых моими руками. «Я сделаю так, что ты будешь умирать на мне от наслаждения… Я буду трахать тебя так, как не трахал ни один мужчина в твоей жизни! Ты будешь течь только для меня! Как последняя шлюха! А я буду обожать тебя за это! За то, что ты течешь, как только видишь меня, и я знаю об этом!», — шепчу я.

Да, быть может, я слишком груб для изысканного герцога. Но я вырос на улице, среди работяг, шлюх, воров и нищеты. Мать скрывала клиентов. Она не хотела осквернять наш дом грязью. Поэтому снимала комнату у старой мадам Рамбаль. Крошечную, убогую комнатушку со скрипучей кроватью. Я видел эту комнату. Мадам Рамбаль привела меня к себе, сказав, что мамы больше нет. Старуха нашла мне работу грузчика, чтобы я не умер с голоду. С утра я грузил ящики в порту, а вечером вышвыривал «плохих клиентов», которые сначала смотрели на меня: «Эй, это что за малец?» — перед тем, как я скручивал здорового мужика и вытаскивал его на потеху всем на улицу. Все-таки дракон, пусть даже ребенок, намного сильнее обычного человека. Тогда я смотрел на свою грязную руку и думал, что это, пожалуй, единственное, что досталось мне от моего папашки. «Держи, сынок!». Мадам Рамбаль вкладывала мне в руку монеты. «Я тебя еще позову, если кто-то снова напьется и будет буянить!».

Видел я многое. И кое-что врезалось мне в память. Нежность? Нет. Меня не возбуждала нежность. Потому что в память мне врезались совсем другие картинки. Приоткрытая дверь, разорванное платье и животное, которое грубо наслаждалось юной красавицей. Я помню ее глаза, затуманенные слезами, помню огромную руку, которая зажимала ей рот. Помню ее светлые волосы, которые тряслись в такт с жесткими толчками, помню изгиб ее белого тела, которое ломалось под натиском страсти. Шлепки. Звонкие, грубые.

А потом ее стон наслаждения, который застал меня уже в узком грязном коридоре. Клиент бросил деньги и ушел. А она лежала на кровати, тяжело дыша. Ее рука скользила между ее бедер.

«Ей понравилось!», — задохнулся я. И в этот момент я впервые почувствовал желание.

Цвет и узоры ковра угадывались под ногами лишь смутно, а я задыхался от жара внутри.

Я кончил. Я чувствовал, как извергаюсь в кружевной платок, который хранил ее запах. И от этого наслаждение было еще сильнее. Я застегнул штаны, убрал все следы моего пребывания здесь. Ее одежду я повесил на спинку кресла, а графин поставил на место.

Она спала. Это был тот самый мучительный сон, который наступает после долгой болезни. Я не осмелился коснуться ее снова. Поэтому просто вышел в коридор.

Я вспомнил, как мой папаша навел обо мне справки. И, боясь за то, что однажды все это всплывет в газетах, вычистил мою биографию. Для всех я рос с мамой в пригороде, в красивом домике. Ах, если бы оно так и было…

Уже потом, через месяц, я узнал, что мадам Рамбаль умерла. Умерли все, кто знал меня и мать. Ведь для отца репутация была важнее, чем правда.

'Как вы вышли из комнаты для чтения! Вас же заперли! — слышал я голоса гувернеров.

«Легко! — отвечал я, показывая в руках отмычку, сделанную из шпильки для волос. — Улицы меня многому научили!».

«Вы ведете себя как дикарь! Вам пора забыть то, чему вас научили улицы! Вы — герцог! Вы — наследник огромного состояния! Вы — член высшего общества, — твердили мне. — Ваш отец крайне недоволен вашим поведением!»

«Я тоже недоволен его поведением! Передайте ему, что именно благодаря ему я вырос на улице! И знаю, как отличить хорошее пойло от дрянного и больную шлюху от здоровой!».

«Вы должны вести себя, как благородный господин!», — спорили со мной гувернеры. А я со смехом смотрел на этих чистеньких папиных лизоблюдов с белыми перчатками, с поклонами, надушенных одеколонами в золотых очечках.

Благородный мальчик умер, когда впервые осознал, что вокруг него не роскошная комната и куча слуг, а крысы, сырость и холод. Для того, чтобы я жил, человек во мне должен был умереть. Я делал вид, что я человек, только для того, чтобы не расстраивать маму. Но мамы больше нет. И расстраивать некого!

— Я буду жестоким, я буду тираном, — прошептал я, пожирая взглядом ее лицо и тело. — Я не позволю никому коснуться тебя без моего разрешения. Я даже готов сжечь твое платье, если узнаю, что его касались мужские руки. Я буду задыхаться от ревности, когда кто-то целует тебе руку. И я буду готов сжечь твою перчатку в камине. Да, я куплю тебе новое платье, новые перчатки, новые украшения. Да, я ревнивое чудовище. Я знаю это. А знаешь почему? Потому что я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Ты для меня — святыня. И я никому не позволю тебя осквернить. Перед всеми я буду любящим и заботливым. И только двери нашей с тобой спальни будут знать, какое я чудовище на самом деле… Я хочу, чтобы ты лежала на кровати, а твоя рука скользила между бедрами, чтобы на твоей белой коже остались следы моей страсти. А ты хотела еще и еще… Я буду ждать, когда ты поймешь, кончая на моем члене, что только чудовище способно защитить тебя от других чудовищ.

Глава 18

— Это что значит? — заорал незнакомый мужчина, размахивая газетой, как мечом. — Где ваш муж?

Соображала я туго. В голове все еще стоял звук раскрываемой двери. Обычно я с улыбкой отвечала: «Он уехал