Развод. Безумие истинности - Кристина Юрьевна Юраш

Ее рука скользнула по ее груди, а золотая застежка корсета щелкнула. А ее рука скользнула по моим штанам.

Глава 19

Тяжелый металл, скользящий по металлу, заставил меня вздрогнуть всем телом. Дверь со стоном поддалась, и в проеме возникли темные силуэты.

Стража. Двое мужчин в латах, от которых веяло холодом и запахом сырой шерсти. Они не вошли сразу, словно оценивая, стоит ли пачкать руки об обитательницу этой темницы.

— Лицом к стене! — гаркнул один из них. Голос был глухим, искаженным шлемом. — Руки на стену! Так, чтобы мы их видели!

Я не заставила себя ждать. Ноги сами понесли меня к противоположной стене, прочь от опасности. Ладони коснулись камня — влажного, шершавого, покрытого вековым налетом плесени. Холод проник сквозь кожу, но я не смела отдернуть руки.

Каждую секунду я ждала удара. Тупого лязга стали о кости. Или клинка между ребер. Мышцы спины напряглись, ожидая боли, дыхание сбилось в частый, поверхностный ритм. Сердце колотилось где-то в горле, мешая глотать.

— Так и стоять! — предупредил второй стражник, заметив, как мои плечи дрогнули.

Они постояли еще мгновение, их тени накрыли меня, лишая остатков света от светильника. Затем шаги удалились. Тяжелая дверь захлопнулась с таким грохотом, что пыль посыпалась с потолка мне на волосы. Щелкнул замок.

Я выдохнула только тогда, когда услышала затихающий эхо шагов в коридоре. Колени подкосились, и я сползла по стене на пол, судорожно хватая ртом воздух. Рука машинально прижалась к груди, пытаясь унять бешеный стук сердца.

И тут мой нос уловил это.

Запах.

Не сырость, не пыль. Что-то теплое. Наваристое.

Еда…

Я подняла голову. На столике, который раньше был пуст, стояли миски. Рядом лежала деревянная ложка и кусок хлеба. Никакого роскошного пира, никакого серебра, но аромат был таким реальным, таким живым, что желудок свело болезненным спазмом.

Голод напомнил о себе громким, предательским урчанием. Я не ела почти сутки, если не считать шаурму, которую перехватила на работе. Но и она была гадкой и расползалась в руках.

Я подползла к столику. Дерево миски с супом было теплым. Я вдохнула глубже — пахло травами, мясом, чем-то уютным, домашним. Слюна наполнила рот, вызывая почти физическую боль от желания съесть это. Немедленно.

Вилки не было. Только грубая ложка. Я зачерпнула бульон. Горячая жидкость обожгла язык, но это было приятное жжение. Я сделала глоток. Потом еще один. Вкус был невероятным — насыщенным, соленым, с легкой кислинкой. Я едва не застонала, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, согревая леденеющий изнутри желудок.

Я съела половину, пока не почувствовала тяжести. Теплый ком внутри казался подарком судьбы.

«Ладно, остальное потом», — решила я, отставляя миску. Лучше не набивать брюхо после долгого голода.

Я оперлась о стол, чтобы встать, и тут мир качнулся.

Сначала это было просто ощущение неправильности. Будто внутри меня перевернули какой-то механизм. Затем пришла боль. Не острая, а тянущая, скручивающая. Я прижала руку к солнечному сплетению, пытаясь надавить, унять спазм.

— Что... — прошептала я, но голос предательски хрипнул.

Меня тошнило. Волна дурноты поднялась от самого желудка к горлу, горячая и кислая.

«Нервы», — пронеслась слабая мысль. — «Просто нервное».

Я выпрямилась, цепляясь за край стола. На секунду стало легче. Головокружение отступило. Я даже сделала шаг к кровати.

— Мадам, я снова здесь! — голос Орация возник ниоткуда, материализуясь из тени угла.

Призрак выглядел обеспокоенным. Его полупрозрачные брови были сведены к переносице.

— Мадам, а почему вы так сильно побледнели? Вы похожи на статую…

Глава 20

— Всё хорошо, — прошептала я, но у слов был неприятный металлический, я бы даже сказала, какой-то медный привкус.

В ушах начался звон. Тонкий, высокий, как комариный писк в летнюю ночь. Он нарастал, заглушая звуки башни. Я мотнула головой, пытаясь стряхнуть наваждение, но пальцы вдруг стали слабыми и непослушными.

— Мадам, — голос Орация потерял свою игривость. Он стал резким, тревожным. — Вы...

Меня пробило дрожью. Сначала мелко, словно от холода, затем крупными, неконтролируемыми толчками. Ноги перестали слушаться. Я рухнула на колени, ударившись о камень, но боли почти не почувствовала — тело словно онемело.

— Мадам! Вы отравлены! — закричал призрак. Его лицо исказилось ужасом. — Так, быстро! Два пальца в рот! Вызывайте рвоту!

Я попыталась поднять руку. Она дрожала так сильно, что пальцы ходили ходуном. Сознание начинало уплывать, словно меня затягивало в темную, вязкую воду. Края зрения почернели.

— Не теряем сознание! — орал Ораций, нависая надо мной, хотя его нельзя было коснуться. — Боритесь! Быстрее!

Меня вырвало. Горячая, едкая масса обожгла горло. Я закашлялась, сгибаясь пополам. Слезы залили глаза, смешиваясь с грязью на полу.

— Так, еще! — командовал призрак, его голос звучал как будто из-под воды. — Яд еще внутри!

Я кашляла, чувствуя, как тело выворачивает наизнанку. Ощущение было мерзким: словно душа отделилась от тела и смотрела сверху, как эта жалкая кукла бьется за свою жизнь на холодном камне.

— Уголь! — Ораций метнулся к камину, хотя не мог ничего коснуться. — Уголь в камине! Берите его! Растирайте в пыль! Пыль лучше впитает яд!

— Какой... уголь... — прохрипела я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— За неимением ничего, воспользуемся дедовским способом! — Призрак был в панике. — Так делать нельзя в нормальных условиях, но у нас нет аптеки и зелий! Заворачивайте его в ткань и бейте об пол! Трите! Бейте!

Ткань... Юбка. Мои пальцы, слушаясь инстинкта выживания, вцепились в подол платья. Тонкий материал жалобно треснул, когда я оторвала лоскут. Я подползла к камину. Там тлели остатки магического огня, оставляя после себя черные, блестящие куски.

Я загребла уголь рукой. Он был холодным, пачкающим.

— Быстрее! — визжал Ораций.

Я завернула уголь в ткань и стала бить им об пол. Стук, хруст. Черная пыль проступила сквозь ткань.

— Теперь в рот! Делайте так, как я сказал! — Призрак наклонился к самому моему уху. — Жуйте и глотайте!

Желудок сжался в протесте. Я знала, что это поможет, но разум бунтовал против грязи. Но страх смерти был сильнее брезгливости. Я затолкала черный ком себе в рот.

Вкус был отвратительным. Горьким, землистым, скрипящим на зубах. Золой и гарью. Я давилась, слезы текли ручьем, но я жевала, чувствуя, как угольная крошка смешивается со слюной.

Меня снова