Развод. Безумие истинности - Кристина Юрьевна Юраш

Он протянул свиток. Печать была на месте. Герб Яндоры — цветок и меч — смотрел на меня с бумаги, словно насмешка.

Я взял свиток. Бумага была теплой, еще хранящей отпечатки чужих пальцев.

— Читайте, — приказал я.

Маг откашлялся и начал монотонным голосом:

— «Его Величеству, Императору Ангрису. Скорблю о кончине своего отца, короля Балларда. Смерть стала ударом для всего королевства. Я, новый король Яндоры, готов подтвердить мирный договор. С этой целью я отправляю своих послов, которые передадут извинения от лица всей Яндоры!»

Сомневаюсь, что целью визита будут громкие извинения. Они хотят чего-то еще…

Ничего, подождем — узнаем.

Глава 25

Я склонилась над каменной раковиной, вцепившись побелевшими костяшками в ее холодные края.

Вода была ледяной и обжигала кожу лучше огня. Каждый глоток воздуха отдавался болью в ребрах, словно внутри меня все еще тлели угли, которые я пыталась запить этой водой.

— А за что вас осудили? — спросила я, чтобы нарушить тишину. Мой голос звучал хрипло, чужой, словно горло было натерто наждаком.

Я набрала полную ладонь воды и плеснула в лицо.

Холод проник в поры, заставляя кожу ныть. Я терла щеки, подбородок, шею, пытаясь смыть черную сажу. Вода стекала вниз грязными черными струями, похожими на тушь для глаз.

Она кружила в стоке, унося с собой доказательства моей борьбы за жизнь. Но вкус пепла во рту остался. Горький, землистый, въевшийся в язык.

— За стихи! — голос Орация прозвучал прямо над ухом, мягкий и немного печальный.

Я вздрогнула, но не обернулась. В зеркале, вернее, в темном отражении окна, я увидела лишь размытое пятно его присутствия.

— Знаете, я как-то читал о жизни великих чародеев и узнал интересную деталь! — Ораций материализовался чуть ближе, его полупрозрачный силуэт мерцал, как свеча на сквозняке. — У каждого из них было какое-то увлечение. Один рисовал, другой писал книги, третий… вязал носки! И я решил, знаете, бывает такой импульс, тоже придумать себе увлечение. И выбрал стихи! Поскольку мне с детства нравились птицы, я решил, что буду писать про них!

Я выпрямилась, вытирая лицо краем мокрой, грубой ткани.

Пальцы дрожали от пережитого ужаса. Яд все еще пульсировал в венах слабостью, напоминая, насколько близко я была к смерти. Но голос призрака действовал как якорь. Он не давал мне рухнуть в бездну паники.

Я заинтересованно слушала старого призрака, цепляясь за каждое слово.

Это было нормально. Это было безопасно. Стихи. Птицы. Не яд, не допросы, не золотая маска.

— А вот и стихотворение, которое стоило мне свободы! — Ораций торжественно откашлялся, хотя звук получился бесплотным, словно шелест сухих листьев. — Одну минутку! Родные от смерти накрыли птенца. Мама погибла, не стало отца… А маленький птенчик, лежащий в крови, увы, не узнает больше любви. Он вырастет вороном, черным и грозным. И небо накроет, и солнце, и звезды… Как-то так… Дальше я просто забыл. Почти все мои рукописи сожгли!

— Ну, обычный стих, — пожала я плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Сердце предательски забилось чаще. — Немного мрачно, но… обычно.

— И я про то же! — призрак казался искренне удивленным моим спокойствием. Он парил в воздухе, скрестив прозрачные руки на груди. — Просто у меня за окном было гнездо воронов. И ястреб набросился на семью... Выжил только птенец, — заметил Ораций, и в его голосе проскользнула тень старой боли. — Мне было его ужасно жаль, поэтому родились такие строки!

— Так в чем же преступление? — удивилась я, поворачиваясь к нему. Мои глаза, наверное, выглядели слишком широко открытыми, слишком испуганными. — Просто стихи про птиц?

— Ко мне в башню вломилась стража. — Ораций помрачнел, его очертания стали менее четкими, словно он уходил в себя. — Перевернула все вверх дном, а меня обвинили в том, что я знал о заговоре против императорской семьи. И не предупредил. Они думали, что это — заговор. В тот день казнили многих невиновных людей. Все тюрьмы были переполнены. А они все искали заговорщиков, хотя, если выражаться банально. То регентский совет от лица маленького императора просто сводил свои личные счеты.

— Не понимаю. При чем здесь ворон? — спросила я.

— Во время парада кто-то из толпы, какой-то маг, бросил в императорскую семью смертельное заклинание невероятной мощности. Император и Императрица накрыли сына своими телами, тем самым спасли его жизнь. Взрыв и заклинание было такой мощности, что Императрица умерла сразу, а Император прожил буквально пять минут…

Ораций опустил голову.

— Я знаю, кто меня сдал… Мой друг! Я давал ему мой сборник почитать. Меня пытали. Мучили… И заперли здесь. Тогда еще не было «Глифа Правды», иначе бы все узнали про горе в вороньем гнезде за окном моей лаборатории.

Глава 26

Я замерла, полотенце замерло в руке. Вода капала с подбородка на грудь, холодная и неприятная, но я не чувствовала этого.

Ворон. Черный и грозный.

Родители, погибшие, чтобы спасти сына.

Мороз прошел по коже, не имеющий ничего общего с водой в раковине. Это же история Ангриса. Это же его прошлое. Парад. Взрыв. Смерть отца и матери. Я видела это в его воспоминаниях во время ритуала Правды. Ораций не просто писал стихи. Он видел судьбу.

Я инстинктивно коснулась своего лба. Рубец пульсировал, горячий и живой, напоминая о боли, о вторжении в мою душу. Глиф Правды. Если бы он был у Орация, он бы не провел здесь сто лет.

— Ну это же просто совпадение, — прошептала я, глядя на Орация. Мне хотелось его утешить, хоть я и понимала абсурдность этого. Как можно утешить мертвеца?

— Конечно совпадение! Когда Император возмужал, регентский совет сам переехал кто в тюрьму, кто на тот свет. За всё, что наворотили, пока он был маленьким. И тогда Император решил прибегнуть к запретной магии. И разрешил ее только в целях дознания. Это стало спасением для десятков узников. И вот тогда открылась правда. Покушение совершил отец одного из магов, погибших на войне. Он сошел с ума от горя. Еще бы, это был его единственный сын. И один, без каких-либо заговорщиков, решился на этот ужасный поступок!

Я задумалась.

— Поэты всегда видят знаки там, где другие видят случайности, — заметила я. — Может, у вас дар предвидения?

— О нет! Вы мне льстите!