Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

Хозяин и друзья-гости ругались, пересчитывали. А Кузька уже давно подсчитал. Подготовился. И когда в охрипшем разговоре наступила пауза, подал голос:

— Тит Григорьевич, я подсчет сделал. Вам надо два рубля три алтына истребовать.

Гости удивились, потребовали доказательств. И Кузя торжественно водрузил на стол, ближе к свече, Лешкину вощаницу. И стал царапать на ней арабские цифры. К счастью, поп подтвердил, что такие существуют и ими считать на письме проще, чем буквами.

Долго чиркал, стирал, опять чертил, ждал крепкого леща по немытому затылку. Но настоял на своем. Убедил.

— Где ж такого набрался, малец? — спросил Тит Григорьич.

— На торгу, у сына зодчего, что в Иркутск ехал крепость строить, — соврал Кузька.

— Садись-ка выпей да закуси, — велел хозяин. — Потом посмотрю, чего тебе еще дать подсчитать. И Лешке в счете поможешь.

Сивуха, честно говоря, была гадостной, да и не дело спаивать малолеток. Но Кузя решил не апеллировать к законам далекого будущего, а просто выпить за новую победу.

Глава 8

Боярышня:

— Спиртусу тройной возгонки Пашенька у ключницы выпросила, и бутылку из-под заморского вина, — вступил в разговор Василий. — А дальше мы уж и так и сяк пробовали смоляную жижу разбавить, чтоб не коптила!

— Наперед ее почистили, как та знахарка, что Сереже от кашля грудь растирала, — расчетливо-восторженно добавил Абраша. — Через тряпицу с солью! Сразу копоти меньше сделалось! А все Васька догадался!

Старший слегка покраснел, но еще раз важно кивнул и, взглядом спросив у заинтересовавшегося дяденьки разрешения, осторожно снял с поставца лучину, поднес под колпак, к фитилю.

Вспыхнуло яркое, почти белое пламя. Бутылочное стекло преломило свет, залив стол ярким пятном. Копоти было мизерно, лишь тонкая серая струйка, да и та почти сразу пропала.

— Горит! — воскликнул Илларион, привставая. Его глаза округлились от яркости. Он заглянул под колпак — чистое пламя, минимум нагара. Свет был непривычно сильным и белым. — И впрямь горит чисто! Светло! Василий! — Он обернулся к племяннику, лицо расплылось в широкой улыбке гордости. — Молодец! Практическую сметку показал! И про фитиль, и про смесь, и про бутыль! Не ожидал! Васька-то у нас не только в кулаках силен, а и умом-смекалкой!

Василий еще сильнее покраснел от удовольствия, стараясь сохранить взрослый достойный вид:

— Да что там, дяденька... Дело-то нехитрое, коли знать как. И Пашенька с Абрашей помогали.

— Нехитрое? Да это свет настоящий! — Воевода хлопнул племянника по плечу. — С завтрашнего дня вели Федьке сделать таких штук десяток! Для конторки моей — первым делом! Для сеней, где стрельцы стоят! Для ключницы в кладовой — пусть светлее считает! В учебную комнату вам. И... — он окинул взглядом Прасковью, — для девичьей светлицы особливую сделайте! Пусть маменька да холопки при свете рукодельничают, глаза не портят! И Пашеньке в ее уголок — для чтения молитвенника!

— Спасибо, тятенька! — хором ответили Прасковья и Авраам, смиренно склонив головы, скрывая торжество. Василий лишь важно кивнул.

— Бутылей таких прозрачных! — продолжал воевода, разгоряченный и медовухой, и удовольствием. — По всем кабакам верхотурским, по купцам с заморским товаром велю сыскать! Воеводским наказом! Сколько найдут — скупить! Пусть не валяются пустые!

Лампа под колпаком ровно горела, отбрасывая четкие тени. Прасковья поймала взгляд Авраама. В его глазах читалось то же, что и у нее: кирпичик к кирпичику. Теперь у нас есть какой-никакой свет. И Васька получил свою порцию славы, а значит, не только не будет мешать, но еще и помогать станет во всех придумках. Постепенно приучится, что ближе семьи никого нет, слушать надо и брата, и сестру, те плохого не посоветуют. И польза от их совместных игр бывает превеликая.

Следующий шаг по этой дороге случился совсем скоро и словно бы сам собой. Прасковья с Авраамом его ожидали, но все равно произошел он внезапно.

В дом к воеводе пожаловал отец Тихон, протопоп Свято-Троицкого собора, глава местной церкви. Входил он неспешно, словно не человек, а сама строгость на двух ногах. Ряса — чернее ночи, клобук низко надвинут на лоб, из-под него глядят глаза, острые и холодные, как февральские сосульки. Лицо — сухое, в морщинах-бороздах, будто вспахано невзгодами и неустанным чтением пыльных фолиантов. Запахло ладаном, воском и чем-то неуловимо кислым — монастырской постной пищей. Отец Тихон на всю округу славился строгостью и нетерпимостью не только к расколу, но и ко всякому новшеству, что предками не дадено, а стало быть, и нынче не нужно.

— Мир дому сему, Илларион Аврамович. — Голос у отца Тихона был низкий, подспудный, словно из-под земли, но каждое слово отчеканено. — Послание от владыки митрополита...

Он замолк, замер на пороге. Взгляд его, скользнув мимо воеводы, впился в источник света на столе. В ту самую лампу под бутыльным колпаком, что горела ровно и ярко, заливая грамоты и резьбу столешницы почти дневным сиянием. На самом деле, конечно, до настоящего дневного света ей было далеко, но по нынешним временам и спирта со скипидаром хватало для чуда.

— Сие... что за новоизмышление? — вырвалось у протопопа. Голос утратил ровность, в нем зазвенела сталь. — Свет не свечной. Стекло не лампадное.

Он шагнул вперед, его тень, огромная и колючая, метнулась по стене. Запах скипидара, приглушенный спиртом и стеклом, но все же уловимый, будто подтверждал худшие подозрения.

Илларион Лопухин вскочил, неловко заслоняя лампу корпусом. По лицу его пробежала тень досады и тревоги — не ко времени пожаловал протопоп, ох не ко времени!

— Отец Тихон, дети, грешным делом, баловались, диковинку вот выдумали... — запнулся он, чувствуя, как слова вянут под ледяным взглядом протопопа.

— Баловались?! — Голос отца Тихона грянул как обвал в горах. Он ударил посохом о дубовую половицу — звонко, гулко. Лампа под колпаком тонко звякнула в ответ. — Свет — дар небесный! Не игрушки сие для барчуков и девчонок! На кудесничество смахивает! На раскол! На потакание лукавому! — Рука его поднялась, пальцы сложились для крестного знамения — грозного, отгоняющего.

И тут, словно тень от облачка на солнце, возникла Прасковья. Еле перевела дыхание — мчалась на Абрашин тревожный зов со всех ног.

— Батюшка Тихон, — начала она, и голос ее слегка дрожал, но дрожал так, будто от