Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

И разрешил. Сперва осторожно, будто пробуя лед: до церкви Покрова Пресвятой Богородицы да обратно, под ручку с мамушкой Ариной. Потом — на торжок, по нуждам монастырского рукоделья, опять же с няней. А там уж и в погожий день — на речной откос, где Василий камушки для четок собирал, а Авраам с Федькой молодых вогульских жеребят на корде водили. Все под тем же предлогом — «монастырская надобность», «благотворительность сиротская», «братцам в послушании быть».

Дух захватывало от этой внезапной свободы. Не то чтобы большая: шаг в сторону — и вот уже мамушкина рука на плече. Но воздух-то уже не теремной, душный от воска и ладана, а уличный, с дымком из труб, с запахом конского навоза и речной сырости. Глаза видели не только киоты да пяльцы, но и груды товара на пристани, и лица купцов, что с нарышкинскими агентами шептались, и работу Федькину в конюшне — живую, потную, настоящую. Уши ловили не только молитвы и материнские наставления, но и цены на торжке, и сплетни стрелецкие, и вогульскую речь охотников, что жеребят приводили.

«Кирпичик к кирпичику, Пашенька», — думала она, пряча довольную усмешку в шаль, пока мамушка с торговцем переругивались о ценах на лен. Теперь можно и нужного чего приметить, и лошадей оценить, и староверов высмотреть — всё под личиной благочестивой прогулки. Самая крепкая клетка — та, прутья которой невидимы. Но Прасковья Лопухина, бывшая Елена, уже один прут, самый толстый, тихонько подпилила. И вышагнула на волю, пусть пока и на коротком поводке.

— А это что? — Весна в эти края заглядывала позднехонько, уже конец марта на дворе, а морозец щипал за нос и щеки нешуточно. И грязный мешок, завернутый от холода еще в три мешка, лежащий в открытом коробе иноземного образца, не мог не привлечь внимания Пашеньки.

— Это Ганс наш чудит, — отмахнулся было приказчик купцов Земелиных, что торговали вразнос с возка солониной да селедкой в бочках. — Книжник он, да уж больно дурноватый. Не иначе юродивый. То траву какую рисует в тетрадке у себя, то комья эти грязные варит в горшке да жрет, прости господи. Ежели б не ревматизм батюшки нашего, Савелия Порфирыча, коий он один унять способен, так бросили б давно на дороге помирать! Как есть бесполезный немец, хоть и лопотать по-нашему навострился!

Прасковья, уже успевшая сунуть нос в сам мешок и увидевшая там настоящую, хотя и мелкую, уже позеленевшую от долгого хранения картошку, завертела головой, высматривая в толпе Василия с Авраамом. Братья отошли смотреть конскую ярмарку и оставили сестру на попечение мамушки и двух рослых холопов.

— Немец? — Как она ни напрягала память, но припомнить мемуары хоть кого-то из иностранцев, посетивших в эти годы Верхотурье, не смогла. Впрочем, рукописи еще как горят, особенно если невезучий натуралист, или кто он там, помер где-то по дороге от воспаления легких или был убит разбойниками. — Ученый?

— Да бес его знает, ученый он или нет, — отмахнулся приказчик. — По мне, так дурень пустой. И настойку на зверобое моя жена не хуже стряпает. Со дня на день погонит его батюшка наш со двора, как есть погонит! А вы, боярышня, чего спрашиваете?

— Сыновьям воеводским учитель по латыни нужен, — с ходу придумала Прасковья. — В православных-то науках они с батюшкой Тихоном весьма преуспели.

— Тьфу, на што им та пакость! — сплюнул приказчик, скривив такую морду, будто навоза свежего нюхнул. — От латинян да прочих срамных немцев одни беды в мире! Сжечь бы все их книжки поганые, да и самих под лед!

Прасковья не стала спорить, только про себя хмыкнула: до петровского бритья бород еще далеко, а немцев некоторые уже ненавидят. Просто так, за то, что не такие, чужие да странные. И переломить эту ненависть будет трудненько. Не просто так Петр бороды, а то и головы рубил.

Но мешок с картофелем она за две деньги сторговала. Приказчик поломался для виду и продал, явно про себя наслаждаясь возможностью нагадить «поганому немцу».

В тот раз они с мамушкой, тихо ворчавшей про странную покупку, просто ушли с торга. Но уже на обратном пути Прасковья выбрала момент, чтобы пошептаться с Абрашей:

— Узнай, пожалуйста, про этого немца подробнее. Попробуем протащить как учителя языков и латыни. Судя по такому открытому недовольству приказчика, Земелины его вот-вот взашей выгонят.

Авраам только кивнул, заинтересованно оглянувшись на торг. И уже пять минут спустя отстал, пошептавшись с Василием и явно найдя какой-то предлог для возвращения.

А этим же вечером пришлось держать ответ перед тятенькой, когда тому донесли, что детки притащили в дом какого-то юродивого, так еще и немца, тьфу-тьфу-тьфу, поганого!

— Дяденька…

Васька, как старший и дядин любимец, расправил плечи, прикрывая младшеньких. Еще бы он не прикрывал, сроду столько почета да восхищения ему не доставалось, как в последнее время. Младшие смотрели как на икону, хвалили вроде без лести, исподволь, да до чего ж ладно! Абрашка, брат двоюродный, лучше любого друга сделался, в каждом деле поддержит, а то и сам чего предложит, но так, чтоб старшему предводительствовать, проявлять и силушку, и характер. Какому мальчишке такое не понравится? А когда за братцем и сестрицы ласковые стали, не вредничают, маменьке с дяденькой не наушничают, смотрят восхищенными глазами… Расцвел Василий. Орлом себя почувствовал. За такое и от дяденьки розог отхватить не страшно, ежели чего.

— Дяденька, мы в Москве когда жили, слыхивал я от тятеньки Петра Большого, что царских детей и по латыни, и по-гречески, да еще и по-немецки учат! Нешто мы хуже? Чай, дворяне, не худородные какие. Ко двору призовут службу служить, спросит царь-батюшка, чего разумеем, а мы и будем, как неучи, глазами хлопать! Неладно выйдет.

Глава 11

Кузнечик:

Со временем Кузя осознал, что живет в семье не только жадного куркуля, ловчилы и выжиги, но и лекарки. Лекаркой оказалась баба Василиса.

Если точнее, не столько лекаркой, сколько травницей, мастерицей хитро составленных сборов на все случаи жизни. От простуды, от костяной ломоты, от запоров. Греховный отвар, что поможет неразумной девице, переставшей быть девицей, избавиться от плода. И успокоительное для совсем безнадежных старцев-старух, ставших семье в тягость. Пять капель — пациент уснет крепким сном, десять капель… вы догадались.

Увы, слава знахарки осталась