Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

Она подняла на протопопа глаза — большие, темные, полные искренней, казалось, тревоги. — Для труда, батюшка! Для труда во славу Божию! Чтобы маменька с домочадцы в долгие зимние ночи не губили очей, а шили пелены для Покровской обители, низали четки из камушков уральских — красоту для Дома Господня! Чтобы братцы лучше науку постигали. Чтобы тятенька грамоты государевы разбирал, службу царскую! — Голос ее дрогнул сильнее. — Но вижу ныне, батюшка, что не нам, грешным, им пользоваться! Он — для дела святого!

Прасковья резко повернулась к отцу. Взгляд ее, мгновенно потерявший смиренную влагу, стал острым, требовательным:

— Тятенька! Вели сейчас же! Сию минуту! Отнести сей светильник... нет, все светильники, что в девичьей светлице горят, да и тот, что в моем углу, в Свято-Троицкий собор! Пусть батюшка протопоп распорядится ими во благо церковное! Для чтения Святого Писания в алтаре, когда свечи не хватает! Для писания икон, чтоб лики святые при свете чистом рождались! Для освещения книг твоих, отец Тихон! Пусть свет сей служит Слову Божьему!

«Уф…» — выдохнула она про себя. Эту речь пришлось продумывать до мелочей и даже репетировать заранее. Отца Тихона ждали после воскресной службы, а он взял да и явился раньше времени. Едва успела!

Тишина повисла густая, тягучая, как смола. Протопоп стоял ошеломленный. Его гнев, только что кипевший, как бульон в котле, застыл под холодным душем этого неожиданного, щедрого до расточительности дара. Он смотрел на лампу. На яркий, почти неземной свет, бивший из-под зеленоватого стекла. Свет, в котором каждую букву на раскрытой перед воеводой грамоте видно как днем. Свет, который мог бы падать на страницы его драгоценных книг, спасенных из сгоревшей библиотеки в Великом Устюге, — книг, которые он переписывал ночами при тусклом свете сальной свечи, губя зрение. Книжник и ревнитель мудрости в нем дрогнул и поднял голову, заглушая голос сурового пастыря. Голубые глаза, еще мгновение назад ледяные, смягчились, в них мелькнуло что-то неуловимое — жажда, почти алчность просветителя.

— Дщерь… — начал протопоп, и голос его, утратив стальную твердость, звучал глухо, с натугой. — Дар... дар поистине царский. И помыслы... — он тяжело вздохнул, будто сбрасывая камень с души, — помыслы богоугодные зримы. Принимаю. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. — Он медленно, с непривычной торжественностью перекрестил сначала пылающий под стеклом огонь, потом дом, потом Прасковью и наконец самого воеводу. — Благословенны чада, радеющие о Доме Господнем паче собственных утех. И благословен дом сей, воевода, чада коего столь усердны к пользе церковной. Свет сей... — он еще раз взглянул на лампу, и в глазах его уже не было подозрения, а лишь глубокая, почти жадная задумчивость, — свет чистый. Словно отблеск Фавора.

С той поры отец Тихон стал в доме Лопухиных частым и желанным гостем. Заходил не только по делам митрополичьим, но и с воеводой поговорить и благословить дом, а детишек, к наукам и благолепию склонных, поучить уму-разуму.

Иногда, понизив голос, просил у воеводы «малую толику лопухинского масла очищенного для лампадок, горит чище елея» или «хлебного спиртцу крепкого для настойки зверобоя — от ломоты в старых костях». Суровость его теперь была лишь оболочкой, ризой, под которой теплилось признание. А Прасковья, провожая его у ворот, после учтивого поклона ловила взгляд Авраама и хмыкала:

— Самый надежный светильник — тот, что в алтаре горит. Теперь у нас на всех «кирпичиках» печать небесная. Кирпичик к кирпичику.

А новые лампы для девичьей и Прасковьи лично батюшка велел сладить уже на следующий день после подарка.

Глава 9

Кузнечик:

— Кузя! Ку-зя! Вставать пора!

Вообще-то, он выспался. Но не встанет, пока не назовут Кузенькой.

— Кузенька, тебя тетя Настя ждет.

Поднимал его ласковым словом Алеша, хозяйский сын. Еще недавно — надсмотрщик, доносчик и мелкий экзекутор в одном лице. Но теперь у Кузи-Кузеньки появилась власть, потому Алешка побаивается. И подлизывается к новому центру силы в отцовском доме.

Кузькина власть — учительская. Вот такая удача-задача на него свалилась.

Впрочем, как любил рассуждать в прошлой жизни почти забытый Вячеслав Николаевич, падают только дождинки, снежинки и голубиные какашки. Все остальное, чего он добился, было организовано, подготовлено, выцарапано и выгрызено у жизни. Как и в случае с первым руководящим постом в этом мире.

Когда Кузя окончательно разобрался в иерархии дома Тита Григорьича, то обнаружил важного персонажа, не уступающего по значимости самому хозяину. Хозяйскую мать, бабу Василису. Василиса Петровна — сгорбленная, ссохшаяся, полуслепая старушенция. Да еще с таким ревматизмом, что, если хотела посетить обедню, ее едва ли не полчаса выводили из избы во двор, в сани посадить. Все это проделывал любящий сын.

Но, несмотря на неполную слепоту и почти полную обезноженность, баба Вася сохранила ясный и четкий ум. Да еще властные амбиции.

Пусть она почти все время проводила в своем закутке и не участвовала в пирушках и обсуждениях, сын ничего не вершил без ее благословения. А она перед этой процедурой требовала от него отчета. Кстати, и Кузин исковый подсчет был принят, лишь когда старушенция одобрила.

Конечно, детишкам она была особой обузой: покорми, сопроводи, да не поспешай. А главное, чего бабка требовала от юного поколения, — это новости. Хотелось ей ведать, что в городе деется. Прежде собирала сведения сама, гуляя по торгу, но сейчас — только из чужих уст.

К бабке Кузя привык легко. В прежней жизни начальство было разное. В том числе и такое, что не медицинскими учреждениями управлять — самим бы полечиться полезно. Поэтому полный лад. Уже скоро баба Вася посылала Машку и Никитку по делам:

— А Кузя пусть со мной посидит, новины торговые расскажет.

Однажды он поведал бабке вполне достоверный слух: воевода нанял немца учить боярычей, сына и племянника, науке арифметике, или, по-русски, мудреному счету.

Бабка дозированно поохала: чему хорошему басурман научит? И спросила:

— С чего же так, Кузя, стали воеводских детей учить подьяческим наукам?

И Кузя устремился в импровизированную авантюру. Для начала вспомнил пролистанную книгу о Петре Великом — оказывается, его предшественник, царь Федор, любил математические науки пуще прочих. Кузя сказал это, а потом присочинил, что якобы московские цари, Иван и Петр, заставляют всех боярских детей учиться математике, и если отрок эту науку не освоит, то воеводой ему не