Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

— Только ты, чадушко, не на грешное потрать, — попросил, благословляя.

Кузя пообещал. К вину, на самом деле дрянному самогону, он не стремился — увернуться бы от хозяина, когда тот наливает. А мечты о запретной траве никоциане так и оставались мечтой.

И все же левая торговля снадобьями и бухгалтерская помощь были второстепенными источниками дохода. Кузя мечтал делать деньги по-крупному. Для чего сколотил настоящую ОПГ. Верней, лихую ватагу, как говорили в те времена.

Глава 14

Боярышня:

— За вещами немца к купчишке сейчас пошлите, — велел воевода, благодушно откинувшись на спинку большого резного кресла.

Не зря его, тяжеленное такое, аж из самой Москвы везли со всем бережением. Деды, может, от века на лавках и сидели, а все подушка под седалищем да под спиной удобно. Чай, не мальчик воевода, хотя еще в силе.

Наградил его Бог хорошими детьми! И Васька, племяш старшенький, вдруг повзрослел, детские глупости бросил, об учении думает. О пользе для семьи. И Абрашка за ним тянется. А уж две доченьки-кровиночки и вовсе… Пашенька да Ксюшенька… Заметили же, что тятеньке на жестком неудобно, устает он на государевой-то службе, сидит за столом, грамоты разбирает, с гостями беседует, так к вечеру спина болеть начинает, хоть вой!

Сообразили, у маменьки совета испросили да пошили хитрые такие подушки, что сел на них Илларион Лопухин как в облако — и мягко, и приятно, и пояснице упор, и удобно как! Хоть весь день не вставай!

— Послали, батюшка воевода, — поклонился от порога один из стрельцов, что нынче дежурили в палатах. — Сей час побежали. С наказом все его пожитки собрать до последней бумаги. И чтоб земелинские не вздумали чего удержать с немца.

— Ну и ладно. Ключнице я уже велел ему горенку вымести, протопить да постелить по-божески. В бане попарится, а там и накормим, ишь, на купеческих-то харчах кожа да кости от немца остались. Нам такое невместно, у Лопухиных, чай, последний холоп и тот не голодает. Не то что учитель при сыновьях дворянских!

— Все уж сделано, батюшка, немец в бане моется. А там во двор медник пожаловал, из слободы. Пузо водогрейное привез, сказывает, для воеводычей! И денег не просит, говорит, уплочено!

— Что еще за пузо водогрейное? — удивился Илларион Аврамович, аж привстал. — Опять Васька чего удумал?

— Вроде как младший воеводыч играется, — пожал плечами стрелец. — Медник Авраама Илларионыча спрашивает. Но во двор и Василий Петрович побежали, и Прасковья Илларионовна из девичьей светелки выглянуть изволила.

— Ну-ка, ну-ка. — Воевода даже хмуриться не стал, слушая про детские шалости. И то, в последнее время от них польза сплошная. Любопытно, что на этот раз придумали? — Вели сюда тащить это пузо водогрейное, посмотрим!

Через два часа Степка-медник, сирота из слободки, уже обживался в людской на подворье воеводы. И то! В сиротах-то нигде не сладко, а уж в приживалах при дальнем родственнике, угрюмом и скупом дядьке Пахоме, и его не менее угрюмой жене тетке Варваре и вовсе голодно. Спасибо еще, кое-какому ремеслу научили. А то бы и вовсе пропал.

Конечно, не задаром, Степан при них и за скотника, и за стряпуху, и за няньку почти семь лет отбегал! И все впроголодь, все за последний кусок со стола, который от родных деточек, так и быть, отжалели.

При том что двор у дядьки был зажиточный. Ремесло да плюс хозяйство. У хорошего медника немало заказов: котлы, миски, подсвечники, чаши, паникадила для церкви, медные блюда для купеческого стола. Дядька Пахом славился умением делать тончайшую чеканку на церковной утвари и умел выковывать прочные котлы, что служили хозяевам годами.

Дом их стоял на краю слободы — срубная изба с пристроенной мастерской. В мастерской всегда пахло медью и углем, а в праздники — воском от церковных свечей. Степка помнил каждый инструмент, каждый уголок этого помещения, где проводил больше времени, чем в своей каморке.

Жить можно, жаловаться грех. Но и забот в том хозяйстве…

Степка едва успевал, помимо черной работы, ремесло впитывать. Дядька, он же вперед других своих сыновей учил, а сироте так, пинка да тычка, и сиди вон насечку на ободке стучи. Долго, нудно, до звона в ушах.

Но если с умом, так и насечку можно колотить не глядя, а самому за другими делами примечать. Как дядька инструмент держит, что старшему сыну рассказывает, за какую оплошку младшему подзатыльник влепил.

А если седьмая вода на киселе, после того как урок исполнит, сам тянется еще чего поработать — да пусть его. Дядька Пахом за усердие Степана никогда не хвалил, но и инструменты из рук не вырывал. Работаешь? Работай с богом, тебе, сироте, по-другому благодетелям не отплатить за доброту.

Так и вышло, что сметливому мальчишке через несколько лет начали уже более серьезные заказы доверять. Только вот не платили за них ни полушки. Какая оплата? Живет на всем готовом, ест-пьет, ремеслу учится — чего ему еще?!

А Степке-то, понятное дело, хотелось многого. Для начала вот хоть рубаху новую, а то ведь дыра на дыре заплаткой погоняет. Куска, опять же, посытнее.

А если совсем мечтать, то свою мастерскую бы! И избу свою, где он хозяин! Но где там… это ж сколько добра нажить надо! А инструменты? Тот же горн, к примеру, не кузнечный, а все же. Медь греть да отжигать, припой, лом плавить, опять же… а наковаленка? А набор для чеканки? Да что там, век Степке в учениках трудиться, даже в подмастерье выйти — и то не заработает на все нужное.

И вдруг удача!

Дядьки Пахома и его старшего сына, Аникиты, как раз дома не было — уехали в деревню к родне. А тут пришел приказчик от воеводы с необычным заказом. Принес странный чертеж и объяснил, что нужно сделать невиданную доселе вещь — пузо водогрейное, как он его называл. Степка загорелся — новое дело, небывалое! А на чертеже все понятно нарисовано: и куда воду заливать, и куда угли засыпать. И поддувало для воздуха, и краник на боку. Экая диковинка!

Три недели трудился Степка. Вернувшийся дядька Пахом ворчал, но не мешал — деньги-то были уплачены вперед. Работа шла тяжело. Приходилось учиться на ходу, исправлять ошибки, заново