Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

— Что дрыхнете, Егорка да Кузька?! Подымайтесь, пока шкуру не выдубил!

Путники обреченно переглянулись: кто так орет, явно начальник для подчиненных. Дело серьезное.

Правда, удивились, когда из шатра появились мальчишки в стрелецких кафтанах. Но самый мелкий, для начала поклонившись Гришатке, бойко затараторил:

— Птичий грипп-хворь — она такая, что к взрослым человекам пристает, а мальцов, пока усы-борода не выклюнулись, не трогает. Потому нас, подростков-недорослей, и держат в Лекарском приказе.

Потом, не давая голове обоза вставить хоть словечко, рассказал и о незнакомом учреждении, и о незнакомой болезни. На Москве известно, что она в Китай-стране ходит, потому велено всех проверять. Под конец добавил:

— Вы можете сквозь наш караул силой пробиться. Только узнают на Москве, что вы нас ослушались, и до Сибирского приказа дойти не позволят. Возьмут за приставы, в карантин-башне полгода сидеть придется. Вы уж лучше меня, мальца, послушайте — вам хлопот меньше.

Похмельные возницы и охрана поглядели на начальника. А тот вздохнул и пустил такой печальный перемат, что шишка с елки упала.

***

Процедура оказалась простой. Сначала Кузнечик отвел в сторону начальника и спросил, сколько раз его люди бывали в банях по дороге. Тот ответил: трижды.

Потом всех остальных, от стрелецкого десятника до кучеренка, Кузиного ровесника, заводили в шатер, где Егорка задавал один и тот же вопрос: сколько раз в баню ходили? Кто-то тоже сказал, что три раза, но говорили также, что и два, и пять.

Когда опрос был окончен, Кузя сличил показания и, вздохнув, сказал голове:

— Видать, на душе у ваших человеков от гриппа грибы выросли: врут на устной сказке. Вернуться вам в город придется и ждать гонца из Москвы.

Начальник взглянул в уральское вешнее небо, явно завидуя летящему ворону. Тихо молвил:

— А можно в город не возвращаться?

Оказалось — можно. Оказалось, что, как всегда, на таможне не все меха показаны. Оказалось, что работникам Лекарского приказа будут милы также маральи панты — их обозники вообще на таможне не указали.

В итоге все обрадовались и возвеселились. Голова хотел даже угостить караул, но Кузя подтолкнул Гришатку.

— Поспешайте, православные, — велел тот. — Еще увидят вас, спросят: чего мы отпустили?

Свистнули кнуты, лошадки помчались, и обоз скрылся за снежным холмом. Проказники любовались на тяжелые свертки.

На обратном пути Кузнечик ехал на санях. По праву менеджера успешного проекта. Пусть подчиненные тащат!

Глава 18

Боярышня:

— У Гришки-бондаря как раз младенчик некрещеный жидким ходит, уж и не пищит. — Матушка Агафья, та самая монахиня с добрым лицом и строгими глазами, задумчиво стояла возле стола в трапезной. — Единственный сын после четырех девок, мужик с лица спал, того гляди большой заказ для монастыря не справит.

Визит Лопухиных в монастырь уж давно прошел, уехало воеводское семейство, для пущей важности и уважения именуемое всеми нижестоящими боярским. А разговор остался…

Поначалу-то матушки Агафья и Фефила особо о нем и не задумались. И рецепт, что вызнала девчонка у странницы, не запомнили. А вот послушница Ненилка молодая, у нее память хорошая оказалась. А тут и Гришка-бондарь со своим младенчиком.

— Вари, Ненилка, небось в моркови у монастыря по нынешнему году недостатка нет. Не поможет младенчику — в трапезной сестры съедят. Или уж свиньям выплеснем, на крайний-то случай.

Так и получилось, что спустя еще две недели, к концу Великого поста, пошла по слободам Верхотурья слава: мол, матушки-то наши, перед Богородицей заступницы, нынче младенчиков отмаливают да особым крестильным варевом отпаивают, уж совсем помирает дите безгрешное, а тут чудо!

И следующий визит в монастырь случился уже не просто так, а по приглашению самой матушки-настоятельницы. Звала она в гости, понятно, Устинью Богдановну, но особо передать велела, что и дочь ее, Прасковью, рада будет видеть да благословить.

— Умница, Ленка-пенка. — Абраша иногда, по старой памяти и пока никто чужой не слышал, называл Прасковью-Елену прежним прозвищем. — Морковь здесь, конечно, мелкая да бледная, но полезности в ней хватает, а что суп этот из монастыря пойдет — втройне лучше. Охотнее люди примут. Мы же без чужой славы всяко обойдемся.

— Верно, — хмыкнула Прасковья, убирая волосы под платок. С некоторых пор она приучила мамок, нянек и комнатных девок, что иногда и сама может одеться. — Я и так чувствую, будто обокрала хорошего человека. Одно оправдание: сколько детей спасет этот супчик, сосчитать трудно. А у нас на Руси и вовсе люди — главное богатство.

— Вот уж точно, — вздохнул Абраша. — Сколько их полегло от петровских реформ — посчитать страшно. Вот что хотелось бы предотвратить.

— Мы попробуем, — согласилась Прасковья. — А там уж как пойдет.

Спустя час она шла по каменной галерее над монастырским двором к покоям матушки-настоятельницы и мысленно готовилась к очередному экзамену. К бабке не ходи, будут расспрашивать про странницу Лукерью. Причем в присутствии матушки. А упомнит ли Устинья Богдановна таковую… не упомнит. Не было ее. Зато было полным-полно других приживалок в доме стольника Лопухина.

— Да, матушка, мне любопытно было, вот я рассказы странницы-то и слушала, она с мамками да няньками часто беседовала. Сказки сказывала про тридевятое царство или про свои странствия. Про травы разные, какие в южных землях для лекарского дела используют. Грамотная она была, еще и со слов наших дворовых чего-то записывала — собирала разные способы и травки.

— Вот как. — Матушка Феврония смотрела внимательно, словно выискивала, не выдумывает ли отроковица, чтобы показаться старше и важнее. — А кроме варева из моркови, ничего не помнишь, девица?

— Помню, матушка, — послушно отозвалась Прасковья, скромно глядя в пол. — Про грязь странница много говорила. Дескать, в ней мелкие бесы сидят, людей без меры губить любят. По ту пору, как странница у нас проживала, ходила она по московским домам, хворых досматривала с Божьей помощью. И роды принимала у баб. А от стрельчихи одной веником слободскую повитуху выгнала, ругалась, что у той под ногтями репу сажать можно, такие длинные да от грязи черные. Та стрельчиха очень от родильной горячки помереть боялась, у них в слободе каждая вторая баба так отошла. А странница Лукерья ее выпростала вмиг, да с молитвою и горячей водой. И ребеночек выжил, и баба поправилась!

— В первый раз про таких