Последняя царица. Начало - Ива Лебедева

«Плохая идея — быть гостем злодея», — вспомнил Кузнечик песенку, однажды донесшуюся из комнаты дочки-школьницы. Вот только идей получше под рукой не оказалось. Пусть в избе Тита Григорьича Кузя обустроил себе более-менее уютный закуток, хранить мешок с соболями среди прочего барахла долго нельзя. Понимал: в приемной семье не только его ценят, но и завидуют ему за удачу — не хуже хозяйского сынка устроился. Кто угодно, тетка Настя например, устроит ревизию имущества и принесет соболей за темные хвостики мужу.

Между прочим, однажды один из квартирантов хотел за постой пушниной расплатиться, но Тит Григорьич потребовал денег. Не стал связываться с «мягким золотом». Потому, увидев пушнину в доме, очень уж удивится.

Делать нечего, или выбрасывать добычу, или идти к Марматону.

Кузя решил пойти.

***

В тот день удалось освободиться лишь к вечеру. Кузя прошел пустынной улицей, вдыхая освобожденные весной придорожные ароматы. На закате двор Марматона выглядел недостроенным замком или хотя бы острогом.

Постучал в старые, но прочные ворота. Не дождался ответа, хотя и понял: его видят и следят взглядом. Разглядел тропинку вдоль ворот, пошел, отыскал калитку, стукнулся. На этот раз открыли почти сразу.

В проеме стоял подросток почти Кузиного возраста, в ушитом, хоть и добротном армяке. На ногах сапожки. Не очень-то беден. А вот взгляд… Будто птица в клетке, будто пес на цепи.

— С чем пришел? — спросил он Кузю.

— С товаром для хозяина. Хорошим. Ценным. Таким, что здесь водится да здесь не ловится. — Кузя сам похвалил себя за находку-прибаутку.

— Как тебя назвать хозяину?

— Ку… Кузьма Николаевич. Ну, можно просто Кузьма, — ответил гость.

Подросток мгновенно развернулся, удалился. И все же Кузнечик словил и прочел мгновенную эмоцию на его лице — злорадную надежду. Мол, мне уж хорошо не будет, так пусть и этому будет неладно.

Калитка осталась приоткрытой, а за спиной поле с тропинкой. Ведь если сейчас повернуться, зашагать прочь, так никто не догонит.

Но зачем так малодушничать? И Кузя выждал пятнадцать неторопливых молитв «Отче наш» — как еще быть, коль нет часов?

Когда начал читать шестнадцатую, появился здоровенный мужик, поманил пальцем. Когда Кузя к нему обратился, что-то промычал в ответ. «Немой», — понял Кузнечик.

***

С улицы усадьба казалась не такой и большой. Внутри, пройдя сарай, какой-то переход и еще один сарай, гость понял, что без провожатого отсюда не выйдет. Тем более немой мужик шел без свечи или лучины. Кузя семенил следом, пару раз наткнувшись на углы. Кряхтел, но решил не ругаться.

Еще одно проходное помещение. Мужик остановился, Кузя чуть в него не врезался. Показал жестами, еле различимыми впотьмах, что надо подождать. Хлопнул невидимой дверью.

Вот сейчас точно захотелось уйти. Только куда?

И Кузя остался в темных сенях. Так-то вроде обычный двор. Где-то печь топится, где-то переминаются кони. И доносится странный запах. То ли привычный, то ли не привычный.

Все равно было не по себе. Впервые в этом мире на него не кричали, не били, а подвергли настоящей психологической обработке. Понять бы перед чем.

Выдохнул, когда открылась дверь. Появился знакомый мальчишка, на этот раз со свечой. Проводил в комнату, более-менее освещенную.

За столом сидел пожилой дядька в светлой рубашке. Чуть загнутые серебристые усы, такая же беленькая мини-бородка — как на Руси без бороды?

Кроме подсвечника, на столе графин темного стекла, дорогая штука. Рядом рюмка и миска с моченой брусникой и мочеными яблоками.

Из прежней жизни Кузнечик принес привычку делить людей по медицинским специальностям. Это — явно хирург.

Обычаям надо следовать. Разглядел по отсвету лампады красный угол, обернулся, перекрестился. Отметил, что комната большая и хорошо протоплена.

— С чем пожаловал, отрок? — приветливо сказал дядя.

— Я… Я товар редкий принес.

— Молоко птичье, козий мед, мех лягушачий? — весело предположил хозяин.

— Насчет меха вы правы, — тоже улыбнулся Кузя. — Шкурки собольи.

— Не кошачьи? Дай взглянуть, — спросил дядя. Вытащил из мешка шкурку, встряхнул, бросил мгновенный взгляд.

А потом…

Если бы не долгий-долгий опыт, Кузя бы поверил, что хозяин всерьез испугался. Нет. Конечно же, комедия.

— И правда, настоящие соболя! Что же мне делать с товаром запретным? Захочу шубу обшить — так меня к воеводе, к расспросу, на дыбу: откуда взял соболиков?

— Я… я… — забормотал Кузя, — унести их могу.

— Не легче будет, — столь же испуганно продолжил хозяин. — Вот смотри, отрок: ушел ты от меня, взяли тебя с таким товаром, спросили — кому предлагал? Ты ответишь — никому. А тебя на дыбу. Ты меня, горемычного, и выдашь тотчас.

— Я…

Кузя хотел сказать, что никого не выдаст, но сам оценил абсурдность заявления.

— Что же нам правда с твоим товаром делать? — задумчиво произнес хозяин таким тоном, что ответа явно не ждал. И выстрелил прямым вопросом: — Кто тебе сказал, что соболей мне несут?!

— На торгу слышал, — пролепетал Кузя, мгновенно подумав, какая ненужная вещь дыба.

— К…то? — процедил вопрос хозяин.

— Ямщик Ивашка. — Кузины губы сами выдали ответ.

— У нас Ивашек как у твоего Тита таракашек, — уже без наигранного страха, а просто весело заметил собеседник.

— Косит немного, староват, хромает на левую ногу, — протараторил Кузя, удивившись, как легко вспомнились приметы ямщика, — берется в пургу гонять.

— Понял о ком, — удовлетворенно сказал хозяин.

«Сейчас спросит, откуда меха, — с нарастающим тоскливым страхом подумал Кузя, — а ведь он меня знает. Как соврать такому?»

Но дядька спросил иначе:

— Так как тебя называть, отрок? Я — Марматон Иванович, а ты кто?

В любом другом разговоре Кузнечик бы сказал: «Кузьма Николаевич». Но не сейчас же.

— Ку… Кузьма.

— Ку. Кузьма, — повторил хозяин. — Кузя. Кузнечик. Кузя, любишь кузнечиков на сеновале слушать?

Сказал так добродушно, так участливо, что Кузя будто встал с холода под теплый душ.

И он понял, что предыдущий вопрос — легкая, но необходимая проверка. Что он, зритель короткого спектакля, его одобрил. И, пожалуй, впервые в этом мире встретил родственную душу. Не мелкого жулика-грубияна, а серьезного человека.

— Так любишь или нет? — спросил хозяин и не думая сердиться за промедление с ответом.

— Люблю, — ответил Кузя.

— И я. Еще как люблю. Стрекочет он, крошечка,