Рождество белых медведей - Ариана Хоукис

далеко в разговоре по телефону с Эверли?» — задумался Хит, возвращаясь к своей работе. Он просто так разозлился при мысли о том, что ее отец плохо обращался с ней, что не смог себя контролировать. Он был никем иным, как человеком убеждений. Но Эверли, вероятно, теперь считала его сумасшедшим. Хит насвистывал себе под нос, работая над своей последней скульптурой. Да будет так. Если она взбесится и решит, что больше никогда не захочет с ним разговаривать, то это будет цена, которую ему придется заплатить за то, чтобы убедить себя, что она заслуживает лучшего. Но при мысли о том, что он никогда больше не увидит ее, что-то острое скрутилось у него в животе.

«Я бы очень скучал по ней», — понял он.

* * *

Эверли оставалась на улице далеко за полночь, наблюдая за начинающейся вечерней жизнью городка — дети заканчивали школу и собирались выпить газировки и посплетничать. Счастливые мамы отводят своих детей домой. Люди рано приступают к рождественским покупкам. Офисные работники выглядят либо измученными, либо в приподнятом настроении от того, что заканчивают дневную работу. Она обнаружила, что ей действительно нравится быть частью этой энергии, и она все больше и больше радовалась тому, что на следующий день приступит к своей новой работе.

Когда первые группы людей начали расходиться на вечер в бары или театр дальше по улице, Эверли неохотно встала и оплатила счет.

По дороге обратно к машине она дрожала. Было на пару градусов холоднее, чем накануне, и приближалось то время года, когда медведи любят проводить как можно больше времени в своем медвежьем обличье, а несколько членов клана и вовсе решили впасть в спячку.

— Пора взглянуть правде в глаза, — пробормотала она, сворачивая на подъездную дорожку к семейному дому.

Когда Эверли вошла в парадную дверь, ее мать вышла поприветствовать ее, на ее лице отразилось несколько эмоций, как будто она не могла решить, какая из них наиболее уместна. А потом она расхохоталась. Она разразилась взрывами смеха, один за другим, пока ее щеки не стали мокрыми от слез. Эверли стояла и смотрела на нее с горящими щеками, ожидая, пока ее мать закончит. Ее медведица вцепилась в ее шкуру, ее шерсть встала дыбом. Раньше она оборачивалась всего пару раз в своей жизни, но теперь ей казалось, что она очень близка к очередному, и она немного боялась того, что может натворить ее медведица, оказавшись на свободе.

— Значит, ты думаешь, что справишься с этим в одиночку, не так ли, дорогая? — спросила ее мама в перерывах между фырканьем. — Прости. Это просто так забавно. Моя неуклюжая, взбалмошная дочь. После всего, что твой отец сделал для тебя, после обучения, которое он тебе дал, ты собираешься бросить все это ради работы в рождественском магазине. Боже мой. Если это не самая смешная вещь, которую я слышала за весь год

— Верно, мам, — ответила Эверли так спокойно, как только смогла. — Я благодарна вам обоим за все, что вы для меня сделали, но теперь мне пора повзрослеть и обрести независимость.

Выражение лица ее мамы стало кислым, и она больше не смеялась.

— Это очень наивно, Эверли. И я надеюсь, ты не думаешь, что сможешь вернуться к нам, выпрашивая работу, как только магазин закроется. Если ты сейчас уйдешь, то все. Ты больше не будешь частью семейного бизнеса. Я советую тебе очень тщательно подумать об этом, прежде чем разбрасываться своей жизнью.

Эверли прошла мимо нее и поднялась в свою спальню, не сказав больше ни слова. Она была близка к тому, чтобы расплакаться. Как обычно, ее мама точно знала, как причинить ей боль. Издевалась над ней, заставляя ее чувствовать себя такой маленькой. Она бросилась на кровать и взяла телефон, желая позвонить Хиту и услышать его утешительные слова.

«Нет. В его жизни и так много всего происходит. Я не должна быть такой эгоисткой», — сказала она себе. Вместо этого Эверли подошла к окну и посмотрела на далекий лес. Даже с ее острым зрением он был почти скрыт темнотой. Снег едва успел осесть, создав очень легкое покрывало в саду за домом и посыпав верхушки живых изгородей. Ей хотелось, чтобы она могла перекидываться по своему желанию и отправляться на охоту за своим ужином, чтобы ей не приходилось сталкиваться с семейным застольем. Ее медведица издала низкое урчание. Она тоже хотела вырваться наружу. Иногда ее тело ощущалось как клетка, в которой она была заперта. Часто она надолго замолкала, выходя на поверхность только в моменты сильного стресса.

Услышав звон сковородок, она спустилась на кухню, чтобы помочь маме с ужином.

— Итак, что же это будет? — спросила ее мама, когда она приехала.

— Я не собираюсь менять свое мнение, мама. Это важно для меня. Разве ты этого не видишь?

— Все, что я вижу, это то, насколько ты глупа и эгоистична.

— Мам, пожалуйста. Просто на этот раз отложи свои чувства в сторону и попытайся взглянуть на вещи с моей точки зрения.

— Ты навлекаешь позор на нашу семью, на весь клан. Почему ты не можешь быть больше похожа на своих сестер?

— Потому что я — это не мои сестры! И с меня довольно того, что меня сравнивают с ними!

Эверли подавила рыдание. Она больше не могла этого выносить.

— Я бы хотела, чтобы мне не приходилось говорить тебе этого, но тебе здесь не рады, если ты не приложишь больше усилий, чтобы вписаться.

Рот Эверли открылся и снова закрылся, а затем она развернулась и побежала к входной двери.

Глава 5

Со слезами на глазах Эверли побежала через двор, через поле за домом и в лес. Она продолжала бежать, пока густые деревья полностью не окружили ее. Потом она остановилась. Ее кожа горела, а суставы хрустели. Импульсивно она сорвала с себя одежду — свитер, футболку, брюки, затем, наконец, лифчик и трусики, и оказалась совершенно обнаженной посреди леса.

— Сейчас! — пробормотала она.

Каждая косточка, мышца и нерв в ее теле, казалось, были готовы сдвинуться с места. Ее медведица сильно толкалась под ее кожей, заставляя ее гореть всю, как будто она была слишком тесной для нее, и она скулила и рычала. И… ничего не произошло.

— Давай! — закричала Эверли в отчаянии, и ее голос эхом разнесся по лесу.

Но она не могла. И становилось очень холодно. Снова пошел снег, и Эверли обхватила себя руками, сильно дрожа, когда снежинки падали на ее обнаженную кожу.

И затем, казалось,