Стирая грани - Хлоя Уолш

костлявые ноги и беззвучно зарыдала. Я больше не могла так жить. Я хотела умереть. Я мечтала быть сильнее –– настолько, чтобы, когда я снова бы пыталась задержать дыхание и задохнуться, тело без сопротивления подчинилось. Мой разум хотел смерти. Я хотела смерти. Но предательское тело снова и снова втягивало в себя драгоценный воздух, необходимый, чтобы я продолжала жить.

–– Не позволяй им залезть тебе в голову, –– прохрипела Мэри. –– Они хотят сломить тебя –– им доставляет это удовольствие. Не дай им победить. Давай отпор и никогда, слышишь, никогда не переставай бороться...

Мы с Мэри сейчас сидели в одной камере. Обычно меня сюда не спускали. Но вчера я провинилась. Меня вырвало прямо во время «акта», и это привело хозяина в ярость.

–– Солнышко… ты меня слышишь?

Вздрогнув, я свернулась в позу эмбриона на кишащем блохами матрасе и зажала уши руками.

–– Не называй меня так, –– взмолилась я. Ненавидела это прозвище. –– Никогда больше так меня не называй.

–– Хорошо, прости, –– виновато прохрипела она и поползла по залитому мочой бетонному полу ко мне. Все силы Мэри ушли на то, чтобы добраться до меня –– едва она достигла матраса, как тут же рухнула на него. Мэри была самой худой из нас. И у нее были самые страшные шрамы и раны. Иногда мне было страшно находиться слишком близко к ней –– жутко было смотреть, как по ее коже и волосам ползают насекомые.

Хозяин велел мне никогда не прикасаться к другим –– не обрабатывать их раны и не делиться едой. Мне нельзя было даже разговаривать с ними. Якобы они были грязными. Но ведь и я тоже…

–– Как тебя зовут? –– спросила Мэри. Она тяжело и часто дышала, и мне так хотелось, чтобы у меня сейчас оказалось хоть немного воды –– будь она у меня, я отдала ее Мэри. Ей она была нужнее.

–– Я не помню, –– я намеренно стерла все из памяти, пытаясь выжить. Если бы я слишком много думала о том, какой была моя жизнь до гнезда, то наверняка сошла с ума. Лишь одно имя раз за разом пробивалось сквозь мою защиту.

Кейд…

Кейд…

Кейд…

Лето 2003

16 лет

Кейд

26 мая 2003

Прошло уже больше года с момента пропажи Маккензи, а я чувствовал себя таким же измученным и потерянным, как и в тот самый день.

Для меня ничего не изменилось.

Мне по-прежнему казалось, будто я живу внутри больного, извращенного кошмара.

На днях у меня был день рождения –– в тот же день, что и у нее. Я мог лишь надеяться, что ей тоже сейчас исполнилось шестнадцать, как и мне. И что мы по-прежнему с ней смотрим на одну луну.

Никто не мог понять боли, которую я ежедневно носил в себе, –– того груза ответственности, что я взвалил на плечи, и теперь он неимоверно давил и тянул вниз, не давая выдохнуть.

Мне не стоило брать ее с собой в поход. Если бы я мог вернуться назад во времени –– остановить ее, не дать войти в этот чертов лес, проигнорировать тот телефонный звонок, который завел ее прямо в их лапы…

В этом году я ушел из футбольной команды. И из баскетбольной, к слову, тоже. Продолжать жить свою нормальную жизнь казалось неправильным, когда Маккензи была где-то там и с ней, черт знает, что творили.

Друзья твердили, что я должен двигаться дальше, жить дальше. Но как я мог.

Сделать шаг вперед означало бы признать, что Маккензи никогда не вернется домой. Я не был готов к этому –– не тогда, когда единственным, что держало меня на плаву, была крошечная надежда: вдруг моя малышка все еще жива.

У полиции по-прежнему не было ни единой зацепки или улики. Словно она растворилась в воздухе или уплыла в небо.

Но она не исчезла бесследно. Я был тому доказательством.

Ее папа и моя мама в последнее время сильно сблизились, и я пока не знал, как на это реагировать. Митч все чаще бывал у нас дома, иногда даже ночевал. Черт возьми, я не представлял, как со всем этим должен справляться.

Боже, как же я сейчас нуждался в Маккензи. Мне так не хватало ее мягкого прикосновения, ее добра и тепла.

Я все думал о ночи, когда ее у меня отняли. Каждую свободную минуту. Я был одержим этим. Я разбирал ту ночь по кусочкам, пытался проанализировать каждую деталь, пока не начал чувствовать, что окончательно теряю связь с реальностью. Все свободное время я проводил у ручья, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку. Но ничего не находил. Я так и не нашел ее…

Дыхание перехватило, и я сморгнул накатившие слезы, продолжая сидеть на том самом месте, где мы с ней целовались, глядя на воду. Вода была неподвижной и спокойной, так отличаясь от цунами, бушевавшим внутри меня.

Мне казалось, что я умираю изнутри. Будто вся моя жизнь была поставлена на паузу, и единственное, что могло вернуть меня к жизни, –– это возвращение Маккензи домой.

Боль от ее отсутствия была сильнее всего, что мне когда-либо доводилось испытывать, и я все чаще задумывался о том, как вообще мое сердце может продолжать биться.

Эта затянувшаяся, изматывающая агония уже давно должна была убить меня.

Маккензи

26 мая 2003

Прошло уже двенадцать месяцев с тех пор, как я в последний раз видела Кейда.

Двенадцать месяцев с того дня, когда мой мир перевернулся с ног на голову.

Двенадцать месяцев с тех пор, как я утратила всю свою волю к жизни…

Я продолжала кричать в кусок ткани, запиханный мне в рот, хотя понимала ––меня уже никто не услышит. Никто, кому было бы не все равно.

Я кричала, пока легкие не начали гореть, словно вот-вот вспыхнут, пока не закружилась голова. Вокруг было темно, холодно и сыро, единственное, что эхом разносилось в этом мраке, –– его голос. Голос хозяина…

Хозяин называл меня своим «красивым солнышком» и поглаживал по волосам, пока все мое тело содрогалось. Хозяину нравились мою волосы. Хозяин говорил, что из-за них я по-настоящему особенная. Я приносила ему много денег –– из-за своих волос.

Красивое солнышко.

Красивое солнышко.

Хозяин говорил со мной по-английски. Я так хотела, чтобы он перестал. Когда я понимала его, значит понимала, чего он от меня хочет, –– все становилось в разы