Утро и одна ночь с моим боссом - Екатерина Вострова

паузу, за время которой его губы успели совершить ещё одно крайне несвоевременное путешествие по моей шее, — в полном порядке, Дима. Слушай, Дим, — Максим вдруг заговорил совсем другим тоном, — ты же на базе ещё?

— Да.

— Хорошо. У меня к тебе дело. — Максим помолчал секунду, и я кожей почувствовала, как он подбирает слова. — Выясни, кто вчера ночью заходил в номер Екатерины Викторовны.

Я вскинула голову, и по его лицу я впервые за весь день увидела, что никакого «спокойного и невозмутимого Громова» сейчас рядом со мной нет. Есть очень злой мужчина, который пытается это скрыть.

— Макс… — растерялся Дима, — ну это ж первоапрельская шутка была, чего ты…

— Мне плевать, шутка это или что. Кто-то ночью вошёл в комнату к женщине, пока она спала. Я хочу знать кто.

— Понял, — уже совсем по-другому ответил Дима.

— Опроси администратора, посмотри камеры на въезде и в холле, выясни, кто во сколько возвращался к себе.

— Макс, слушай… а ты уверен, что стоит? Ну, то есть… если начать копать, это ж скандал будет на весь офис.

— Будет, — согласился Максим.

— И тебе…

— И мне плевать, Дима.

Потом Максим коротко бросил «держи меня в курсе» и, не дожидаясь ответа, сбросил вызов. Телефон глухо шлёпнулся на диван рядом с нами.

— Максим, — торопливо начала я, пока он снова не наклонился ко мне, — не надо. Пожалуйста. Не копай это.

— Почему? — строго спросил он.

— Потому что… — я запнулась. — Потому что там была еще записка, Максим. И если её найдут, то её прочитают, будут пересказывать друг другу, смотреть на меня, смеяться и вспоминать, что там было написано.

— Что там было написано, Катя?

Я замотала головой, и несколько только что распутанных прядей снова упали мне на лицо.

— Не важно.

— Важно.

— Максим, — почти взмолилась я, — это глупая обидная чушь про… про меня. Про то, как я выгляжу. Про то, что мне никто… — Я осеклась и уставилась ему куда-то в воротник. — В общем, ничего интересного. Просто мерзко.

Несколько секунд он молчал. А потом его пальцы медленно скользнули мне под подбородок и подняли моё лицо так, что я больше не могла спрятать глаза.

— Я хочу, чтобы ты очень хорошо поняла одну вещь. Мне плевать, что там написано. Мне не плевать только на одно: что какой-то человек, — он чуть сильнее сжал пальцами мой подбородок, будто боялся, что я сейчас отвернусь, — какой-то человек вчера ночью открыл дверь в твою комнату, пока ты спала, и что-то там делал, стоял над тобой, смотрел на тебя. Ты понимаешь, о чём я сейчас говорю?

У меня пересохло во рту. Я чуть шевельнула подбородком в его ладони, но этого хватило.

— И ты думаешь, я смогу просто забыть? — продолжил он тем же ровным негромким голосом, от которого мне делалось одновременно страшно и почему-то очень-очень тепло. — На следующей неделе я приду в офис, буду подписывать бумаги, здороваться со всеми по очереди. Как мне не думать, что один из этих людей — тот самый? Катя. Я с утра думаю только об этом. С той самой минуты, как ты сказала, что его тебе подкинули ночью, и я понял, что кто-то был у тебя в комнате, пока ты спала!

Я попыталась что-то сказать — и не смогла. Максим наклонился, и лбом почти коснулся моего.

— Так что нет. Я не оставлю это. И не потому, что я твой начальник. А потому, что если я сейчас это оставлю, то завтра, послезавтра и через неделю я всё равно буду смотреть на каждого мужика в офисе и думать: это ты? это ты к ней заходил? И рано или поздно я кого-нибудь просто ударю, Катя. Наугад. Ты этого хочешь?

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот Громов, к которому я привыкла в офисе. Тот Максим Андреевич всегда сдержан, говорит правильные слова и имеет холодную голову. А передо мной сейчас совсем другой мужчина.

— Нет, — прошептала я.

— Катя, я смотрю на тебя уже почти год. — Я замерла. Он несколько секунд молчал, не сводя с меня глаз. — Ещё с того совещания, помнишь, осенью, когда ты разнесла в пух и прах смету по Заречному и Дима потом полчаса не мог поверить, что это ты говорила, а не кто-то из аудиторов. Я тогда пришёл домой и понял, что весь вечер думаю не о смете. И весь этот год я вёл себя очень разумно. Я твой начальник, ты мой сотрудник, у нас субординация, корпоративная этика и еще сто причин. Я смотрел издалека и говорил себе, что этого вполне достаточно. Что у меня есть время. Что я никуда не тороплюсь. — Большим пальцем Максим снова очень медленно провёл по моей скуле. — Я слишком долго держал дистанцию, Катя, — сказал он тихо и усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — А сегодня понял, какой я был идиот.

— Почему?

— Потому что пока я стоял в стороне и изображал из себя взрослого разумного человека, кто-то другой решил, что имеет право зайти к тебе ночью в комнату. Кто-то другой уже полез в твоё пространство, в твою жизнь, и меня от одной мысли об этом трясёт. Я не могу больше делать вид, что мне всё равно, — продолжил он. — Не могу смотреть на тебя издалека и убеждать себя, что так правильно. Уже не могу.

— И что теперь? — спросила я едва слышно.

— Теперь я хотя бы честен с тобой, — сказал он. — Ты мне давно нравишься, Катя. Чертовски давно. Чертовски нравишься. А сегодня я окончательно понял, что больше молчать и ничего не предпринимать.

— Это всё очень неправильно, — прошептала я.

— Возможно, — так же тихо ответил он. — Но то, что я сейчас чувствую к тебе, слишком настоящее, чтобы и дальше притворяться, будто этого нет.

Я открыла глаза. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание.

— Скажи, чтобы я остановился, — произнёс он.

— Не скажу, — выдохнула я.

Он будто только этого и ждал. Максим поцеловал меня снова, уже не осторожничая, не давая ни мне, ни себе пространства для отступления. В этом поцелуе не осталось прежней сдержанности — только горячая, давно сдерживаемая жадность, от которой у меня закружилась голова. Я ответила ему почти сразу, сама не поняв, в какой именно момент перестала бояться и начала просто тонуть в этом.

Вцепилась пальцами в его рубашку просто потому, что больше держаться было не за что — мир нехорошо накренился, Максим обхватил меня крепче, утягивая к