Бывший. Верни моё сердце - Валери Овчинникова

из-за меня. Из-за того, что ее сын впервые поставил границу там, где раньше она входила без стука.

— Ты пожалеешь, — сказала она.

— Уже жалею. Что не сделал этого пять лет назад.

Он обошел ее и нажал кнопку домофона.

— Кто? — раздался голос Нины Павловны.

— Марина.

Замок щелкнул.

Я вошла в подъезд, не оглядываясь. На втором этаже пахло жареной картошкой, мокрой обувью и старым деревом. У двери Нины Павловны горел свет. Цепочка была наброшена, в щель сразу выглянул один глаз.

— Это ты?

— Я.

Цепочка звякнула.

Дверь распахнулась.

Артем бросился ко мне так, что я едва удержалась на ногах. Вцепился руками в пальто, уткнулся лицом мне в живот и затих. Не заплакал. Мой мальчик редко плакал при людях. Он весь уходил в напряжение, в тишину, в маленькие кулаки.

Я опустилась перед ним на колени прямо в коридоре.

— Я здесь.

— Она сказала, что ты меня отдашь.

У меня внутри всё вспыхнуло.

— Никогда.

— Правда?

— Смотри на меня. Никогда, Артем. Ни одному человеку.

Он кивнул, но пальцы не разжал.

Нина Павловна стояла в дверях с той самой сковородкой. В сером халате, шерстяных носках и с бигуди на висках она выглядела как человек, который пережил войну, коммуналку, перестройку и Галину Сергеевну переживет за двадцать минут.

— А это кто? — спросила она, глядя на Андрея.

Я медленно поднялась.

— Это Андрей.

— Тот самый?

В ее голосе было столько готовности ударить сковородкой, что Андрей, к его чести, не стал включать свое командирское лицо.

— Да, — сказал он. — Тот самый.

Нина Павловна оглядела его с головы до ног.

— Высокий.

— Нина Павловна, — выдохнула я.

— Что? Я оцениваю угрозу.

Артем вдруг повернулся к Андрею.

— Ты ее позвал?

— Нет, — ответил Андрей сразу.

— Она сказала, что ты хочешь меня забрать.

— Я хочу быть рядом с тобой. Забрать от мамы — нет.

Сын всмотрелся в него.

— А зачем она врала?

Андрей присел перед ним. Прямо в узком коридоре, рядом с ковриком, на котором стояли мои мокрые ботинки и тапочки Нины Павловны с помпонами.

— Потому что взрослые иногда думают, что имеют право решать за других. Это плохо.

— Ты тоже так делал?

— Делал.

— А сейчас?

— Учусь не делать.

Артем подумал.

— Мама сказала, что ты починишь самолет.

Андрей достал из внутреннего кармана пальто синий самолет. Крыло было на месте. Аккуратно приклеено, а поверх стыка стояла маленькая прозрачная заплатка.

— Проверишь?

Артем взял игрушку с осторожностью хирурга. Повернул, подергал крыло, прищурился.

— Держится.

— Я укрепил.

— Чем?

— Специальным клеем.

— У тебя есть специальный клей?

— Теперь есть.

— Ты купил?

— Да.

Артем посмотрел на него с новым интересом.

— Только ради самолета?

— Да.

Сын молчал несколько секунд, потом кивнул так серьезно, будто принял важное государственное решение.

— Тогда можно разговаривать.

У Андрея дрогнуло лицо.

Я отвернулась, потому что эта сцена делала со мной что-то опасное. Мягкое. Больное. Я могла выдержать его злость, его вину, его угрозы матери. Но вот это — его на коленях перед нашим сыном, с починенным самолетом и тихим голосом — выдерживать было труднее.

Снизу донесся стук каблуков.

Галина Сергеевна поднялась на площадку.

Нина Павловна сразу перехватила сковородку удобнее.

— Вам сюда нельзя, — сказала я.

— Я хочу поговорить с внуком.

Артем спрятался за мою руку.

Андрей поднялся.

— У тебя нет внука, пока ты не научишься уважать его мать.

— Ты лишаешь ребенка семьи из-за этой женщины?

— Эта женщина — его семья.

— Андрей…

— Уезжай.

— Я завтра подам заявление в юридический отдел. Ты потом сам будешь просить меня помочь.

— Подай, — сказал он. — И я подниму вопрос о подделке документов, перехвате письма и попытке вывезти ребенка из места пребывания без согласия матери.

Галина Сергеевна резко вдохнула.

— Ты пойдешь против собственной матери?

Андрей посмотрел на Артема.

Потом на меня.

— Я уже один раз не пошел против тебя. Этого хватило на всю жизнь.

Она стояла на лестничной площадке, прямая, дорогая, злая. А я впервые увидела в ней не страшную женщину, разрушившую мою жизнь, а человека, который начал проигрывать.

Не потому что у нее стало меньше денег.

Потому что рядом с ней наконец перестали молчать.

Галина Сергеевна ушла через минуту. Медленно. С достоинством. Но ушла.

Нина Павловна закрыла дверь, сняла цепочку, потом снова накинула. Посмотрела на Андрея.

— Чай будете?

— Спасибо, нет.

— Правильно. Вам сейчас лучше уйти, пока я добрая.

— Нина Павловна, — сказала я уже строже.

— А что? Пусть знает, что у ребенка есть охрана.

Андрей серьезно кивнул.

— Я понял.

Артем дернул меня за рукав.

— Мам, Андрей может зайти к нам? На пять минут. Я покажу ему, где самолет живет.

Я замерла.

Вот она, новая граница.

Не Андрей просил. Не я решала за сына.

Артем сам открыл дверь на маленький, осторожный сантиметр.

Я посмотрела на Андрея.

— Пять минут. В коридоре. Без разговоров со мной.

— Хорошо.

Мы поднялись на наш этаж.

Квартира встретила запахом яблочного пирога, который я пекла утром и забыла убрать со стола. В прихожей висела моя бежевая куртка, рядом — синяя куртка Артема с пришитым мною светоотражателем. На комоде стояла баночка с мелочью, квитанции, крем для рук и маленькая машинка без колеса.

Обычная жизнь.

Моя крепость.

Андрей вошел и сразу стал в ней слишком большим. Слишком чужим. Слишком родным. Снял обувь без напоминания, аккуратно поставил у двери, остался в темных носках на коврике с нарисованными звездами. Я заметила это глупое бытовое послушание и разозлилась на себя за то, что заметила.

Артем провел его к стеллажу в комнате.

— Вот тут самолеты. Тут машины. Тут динозавры. Этот злой, но он охраняет.

Андрей слушал так внимательно, будто ему показывали карту секретной операции.

Я стояла в дверях и не вмешивалась.

Пять минут растянулись.

Сын показывал рисунки. Потом коробку с камнями с моря. Потом медаль с утренника. Андрей ничего не трогал без разрешения. Спрашивал коротко, по делу. Артем отвечал все охотнее.

— А это что? — спросил Андрей.

Я увидела, как сын тянется к верхней полке.

Сердце дернулось.

— Артем, не надо.

Поздно.

Он достал красную коробку из-под печенья. Ту самую, которую я убирала повыше после каждого его дня рождения.

— Это для папы, — сказал он Андрею. — Мама говорила, что если когда-нибудь он найдется, я сам решу, отдавать или нет.

Андрей посмотрел на коробку.

Потом на меня.

Я стояла в дверях, и у меня внутри все падало.

— Артем, — сказал он тихо. — Можно?

Сын кивнул.

Андрей открыл крышку.

Внутри лежали рисунки.

Пять штук.

На каждом — кривые детские буквы, разные годы, разные карандаши.

Папе.