Бывший. Верни моё сердце - Валери Овчинникова

Мне два. Папе. Мне три. Папе. Я уже большой. Папе. У меня выпал зуб. Папе. Я умею считать до ста.

Андрей взял верхний лист.

И впервые с момента нашей встречи я увидела, как у него дрогнули пальцы.

Глава 8. Коробка для папы

Андрей не заплакал.

Такие мужчины редко дают себе право на слезы при свидетелях. Они держат лицо, сжимают челюсти, разговаривают тише, смотрят в одну точку и делают вид, что контролируют удар.

Но я видела.

Всё видела.

Как он опустился на край маленькой кровати Артема, хотя та была для него слишком низкой. Как положил коробку на колени. Как провел пальцем по первому рисунку, где человечки были похожи на палочки, а солнце занимало половину листа. Как замер на подписи «Мне два».

Два года.

В этом возрасте Артем болел бронхитом, боялся пылесоса и называл банан «бабаном». Он засыпал только с моей рукой на спине и требовал читать одну и ту же книжку про трактор, пока я не знала ее наизусть до последней запятой.

Андрея тогда не было.

Он держал сейчас этот лист и понимал: его там не было.

— Я рисовал, — сказал Артем, садясь рядом. — Мама складывала.

Андрей посмотрел на меня.

— Зачем?

Я скрестила руки на груди.

— Потому что психолог сказала, что ребенку нужно место для вопросов, которые пока некому задать.

— Ты водила его к психологу?

— После того как в саду дети начали спрашивать про папу.

Артем вздохнул.

— Они говорили, что папы нет, значит, он бросил.

Андрей закрыл глаза.

Я резко шагнула вперед.

— Артем, ты же знаешь…

— Я знаю, — перебил сын. — Ты говорила, что взрослые иногда теряются.

Андрей открыл глаза.

— Я потерялся очень плохо.

— Ты умеешь находиться? — спросил Артем.

— Сейчас учусь.

Сын кивнул. Потом достал из коробки рисунок с большим синим самолетом.

— Это тебе. Тут я думал, что мой папа летчик.

— Почему?

— Потому что летчики далеко. И могут прилететь.

Андрей сглотнул.

— Я не летчик.

— Я понял. Ты в пиджаке.

Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Нервно, болезненно, но улыбнуться. Артем умел возвращать воздух в комнату в самые невозможные моменты.

— Мне пора, — сказал Андрей.

Я посмотрела на часы. Его пять минут давно превратились в двадцать.

— Да.

Артем сразу напрягся.

— Уже?

Андрей аккуратно сложил рисунки обратно, закрыл коробку и протянул сыну.

— Я могу прийти завтра. Если мама разрешит. И если ты захочешь.

Артем посмотрел на меня.

Вот это было честно. Трудно. Но честно.

Раньше я могла решить сама: Андрей не появится, потому что так безопаснее. Теперь Артем видел его. Говорил с ним. Дал ему коробку. И если завтра я просто закрою дверь, мне придется объяснять уже не прошлому, а живому ребенку.

— Завтра после центра, — сказала я. — Во дворе. Полчаса.

Андрей кивнул.

— Спасибо.

— Не благодари. Это не для тебя.

— Знаю.

Он встал. В маленькой комнате сразу стало тесно. Его плечи на фоне шкафа с наклейками выглядели чужими. А пальцы все еще держали край рисунка, который Артем разрешил ему взять.

— Можно я оставлю этот? — спросил он у сына.

Артем подумал.

— Это где самолет?

— Да.

— Можно. Только не мни.

— Не буду.

— И не вешай в туалете.

Андрей моргнул.

— Не буду.

— Лучше на холодильник.

— На холодильник, — повторил он серьезно.

Я отвернулась к окну.

Господи, как же это било.

Не громкими клятвами. Не драмой. Вот такими мелочами: рисунок на холодильник, самолет, носки на коврике, мужчина на детской кровати, который впервые учится быть отцом пятилетнего мальчика.

В прихожей Андрей надел обувь. Я вышла проводить, закрыв дверь в комнату, где Артем уже укладывал самолет на полку.

Мы остались вдвоем в узком коридоре.

Лампочка над зеркалом светила желтым. На полу лежали детские варежки, которые я утром не успела убрать. На крючке висел мой шарф. Всё было слишком домашним для разговора с бывшим мужчиной, которого я училась ненавидеть пять лет и за один вечер снова начала бояться.

Бояться не его.

Себя рядом с ним.

— Я должен сказать, — произнес он.

— Нет.

— Марина.

— Если это очередное “прости”, я сейчас не выдержу. Сегодня у меня был лимит на прошлое, твою мать, Алину и детские рисунки. Всё. Закрыто.

Он стоял близко. Не касался, но в прихожей расстояние само исчезало. Я чувствовала его тепло, запах улицы на пальто, слабый аромат парфюма. Он опустил взгляд на мои руки.

Я поняла, что сжимаю край кофты.

Разжала пальцы.

— Я не спал с ней, — сказал он.

Я вскинула глаза.

— Я просила…

— Мне нужно, чтобы ты знала. Не для оправдания. Для правды. В тот вечер я хотел сделать тебе больно. И сделал. Но я не был с Алиной.

Горло сжалось.

Пять лет я жила с картинкой: ее голые ноги, его рубашка, его холодное «да». Пять лет эта картинка всплывала в самые странные моменты. Когда я стирала мужскую рубашку Артема для утренника. Когда видела белую ткань на чужих плечах. Когда в магазине проходила мимо отдела с мужской одеждой и вдруг вспоминала запах Андрея.

И теперь он стоял у меня в прихожей и вынимал из этой картинки один нож.

Остальные оставались.

— Ты сказал ей открыть дверь, — напомнила я.

— Да.

— Ты сказал мне, что выбрал ее.

— Да.

— Ты отправил меня под дождь беременную.

— Да.

— Тогда правда о том, спал ты с ней или нет, уже ничего не спасает.

— Знаю.

Он ответил без защиты, и от этого стало еще тяжелее.

Я прислонилась спиной к стене.

— Зачем ты это сделал?

— Хотел, чтобы тебе было так же больно, как мне.

— Из-за поддельной расписки?

— Из-за того, что поверил: ты взяла деньги и ушла от меня. Что всё, во что я верил, стоило суммы в конверте.

— Ты считал меня такой?

— Нет. Именно поэтому сломался. Если бы считал, было бы легче.

Я смотрела на него и пыталась удержать злость. Злость была простой. Надежной. Она держала меня на ногах много лет. А его честность вытаскивала из-под нее доски одну за другой.

— Ты мог спросить.

— Мог.

— Ты мог поверить мне.

— Должен был.

— Ты мог не добивать.

— Я виноват.

Тишина.

За дверью комнаты Артем что-то напевал себе под нос. На кухне тикали часы. Внизу у подъезда хлопнула дверь.

Андрей медленно поднял руку.

Я напряглась.

Он остановился, так и не коснувшись меня.

— Можно?

Вот этого я не ожидала.

Раньше он не спрашивал. Брал за руку, за талию, за подбородок. Уверенно, властно, будто мое тело уже само сказало «да». И я тогда