Человек, которого ей пришлось спасти - Кэтрин Хокин

' Да, я верю, что так и будет. Я еще не знаю всех тонкостей нашей политики, но я уверен, что смогу сыграть жизненно важную роль в руководстве страной в правильном направлении и от имени фюрера. В конце концов, кто знает больше о проблемах, вызванных враждой, которой пронизана Республика, чем Гитлер, и кто лучше него справится с ними?"

На мгновение Виви захотелось ответить: 'Кто-нибудь добрее'. Она этого не сделала. Она улыбнулась и сказала 'Никто', которое ожидал услышать Ханнес. Первый ответ был более честным, но только дурак сказал бы это. Хотя она не могла перестать думать об этом. Или желая иметь наперсницу, которая могла бы разделить ее беспокойство по поводу того, что в наши дни в Германии, похоже, очень мало доброты к тем, кто не является чистокровным членом партии, и что последнее, что нужно Испании, — это танцевать под ту же дудку.

И если я скажу это или попытаюсь найти наперсницу, которой осмелился бы это сказать, я рискую опозорить свою семью.

Опозорить свою семью было самым большим грехом, который она могла совершить, — это вбивали в голову Виви с тех пор, как она себя помнила. Она с детства знала, чего от нее ждут, а чего нет. Она не должна была расстраиваться, когда на ее свадьбе зарезали невинного человека. Она не должна была уклоняться от злобных карикатур и заголовков в яростно антисемитской газете "Дер Штюрмер", к которым Леопольд — и, возможно, Кристиан и Ханнес, хотя она не могла заставить себя спросить их — относились со всем почтением, которое священник проявляет к Библии. Но предполагалось, что она согласится с тем, что евреи — паразиты, коммунисты — дьяволы, а бедные и больные — обуза. Предполагалось, что она будет твердо стоять на своем со своей семьей и слепо следовать за своим лидером.

И я не хочу этого делать. Я никогда этого не делал.

Это осознание наполнило ее слух и сделало глухой к продолжающемуся монологу Ханнеса о всей той прекрасной работе, которую он был полон решимости проделать. И так же быстро за этим последовало: "И, возможно, теперь мне этого делать не придется".

Этот мир, наполненный правилами, которые были хуже угроз, от которых они должны были защищаться, этот мир, наполненный недоброжелательностью, принадлежал Германии, а Виви больше не жила в Германии. Она жила в Испании.

А это означало, что, возможно, наконец-то пришло время последовать примеру ее бабушки Елены и построить лучшую жизнь для себя.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ИЮЛЬ 1936 года, МАДРИД

"Поднимите флаг, который ведет нас к триумфу,

Поднимите революционный флаг!"

Виви не ожидала, что женщины будут так заметны, учитывая, насколько доминирующими были испанские мужчины, но женщины были великолепны. Марширующие во главе колонны, великолепные в своих темно-синих мундирах. Их лица были обращены к небу, кулаки сжаты в воздухе, когда они пели.

"Поднимайтесь, рабочие, в бой,

На баррикады, на баррикады!

Их песня разнеслась по переполненным улицам, направляясь к Гран-Виа, набирая голоса, подобно снежному кому, собирающему снежинки. Рев становился все громче и громче по мере того, как толпы, заполонившие тротуары и заполнившие балконы, подхватывали припев. Черпая силы в ударах барабанов, задающих темп, топоте ног и бесконечных аплодисментах. Черпая силы в надежде, наполнявшей радостные возгласы, когда город побуждал своих сыновей и дочерей гордо стоять и сражаться.

Мадрид уже несколько недель был вулканом, страх и ярость клокотали на улицах с приходом лета и повышением температуры. Виви ждала, что напряженность выльется в насилие, во взрыв ненависти к вооруженным силам, угрожающим существованию Республики. Вместо этого ее окружали возбуждение и праздник, и было нетрудно понять почему. Больше не было ожидания, больше не было удивления; больше не было невидимых врагов.

Озвучиваемая шепотом угроза, наконец, стала очевидной — компания генералов, которые хотели возвращения к более традиционной Испании, устроили военный переворот со своей базы в Марокко, и их войска начали высадку в Севилье. Первые репортажи, которые были наполнены облавами и массовыми казнями, были ужасны. Но новости также выбили пробку из бутылки и позволили начать ответный удар. Что и было сделано под таким ярким солнцем, что тени от кованых балконов падали, как кружевные мантильи, на головы батальонов лоялистов и придавали марширующим колоннам вид святого крестового похода.

Да поможет Бог Франко и его генералам, если он думает, что эти войска можно легко разбить. На их стороне слишком много любви, чтобы потерпеть неудачу.

Ханнес бы не согласился; он пришел бы в ужас, если бы заподозрил, о чем думает Виви. Ханнес хотел, чтобы фашистские армии генералов уничтожили всех до последнего сторонника Республики, и он не сомневался, что такова будет их судьба. Но Ханнеса не было с ней, и Виви не собиралась впускать его в свои мысли. Ее не интересовало то, за что он выступал — вместо этого ей нужны были толпы, их радость и надежда. И она хотела разделить их сердца и их страсть; она хотела иметь долю в городе, который так отчаянно пыталась открыть для себя.

Все, чего хотела Виви, — это понять Мадрид, но каждый раз, когда она думала, что приблизилась к разгадке, что это такое, это снова ускользало от нее.

Это было непредсказуемое место — она поняла это очень быстро. Погода в Мадриде меняла настроение, как у малыша, иногда все в один и тот же день. Ярко-голубое небо могло в мгновение ока стать серым. Ветра, дующие со Сьерра-де-Гвадаррама, могли сменить времена года с весны на зиму быстрее, чем она успевала застегнуть пальто. Это была не Севилья Елены, пропитанная апельсинами. Улицы Мадрида были пропитаны запахами бензина и табака, кофе и горького шоколада, а также металлическим привкусом перегревающихся трамваев. И нанести это на карту было непросто. В отличие от степенного и тщательно регулируемого Берлина, широкие бульвары Мадрида, украшенные искусно вырезанными фонтанами, за поворотом превращаются в темные узкие переулки, в мгновение ока меняя элегантность на бедность. И, помимо всего прочего — в любое время дня и ночи — это было громко.

В летние месяцы — и в любые другие, обещавшие тепло, — Мадрид жил своей жизнью на улице и, казалось, без сна. Продавцы цветов перекрикивали разносчиков газет, часто из тех же самых переполненных углов. Столики кафе боролись за место; официанты боролись за клиентов. Толпы людей кишели на Пуэрта-дель-Соль и Пласа-Майор, как огромные стаи перелетных птиц, крича