Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

морща нос, когда увидела в отражении ее. Голос старой Нино безжизненный, в нем сквозит грузинская интонация, отпечаток той, кем она была в юности. Она не просто знала, где моя правда, а где ложь. Она знала, к чему меня это приведет.

– Что мне делать? –  спросила я у самой себя.

Живи и получай удовольствие, пока все еще можешь.

Я плыла по течению, слушалась Сандро и находила в его жесткости очарование. Сильно мы поссорились только единожды, когда я не подняла бокал на тост Мариам и все это заметили. «Ты могла просто улыбнуться, у нас так не принято», –  сказал он. Тут я подняла голову и ответила, что я ненастоящая грузинка, так что мне это можно. После этого мы всю ночь кричали друг на друга и помирились только под утро, когда Нинелла извинилась.

Я стала замечать, что все больше и больше незнакомых мест приручают к себе мое неподатливое сердце. Настоящий Тбилиси совсем не походил на город из рассказов Гелы. Иин отец рисовал его жестоким кровопролитным местом, но сейчас город был модным клубным оазисом, где никогда не затихал пьяный смех (в основном мой и Сандро).

Через переулок, где пахло влажной штукатуркой и виноградной пылью, Сандро привел меня во дворик на Узнадзе на левом берегу Старого города. В Грузии «дворик» часто играет роль гостиной. Вот и здесь всюду какая-то мебель, столы и стулья из разных комплектов, цветочные горшки, мангалы. На потертой табличке надпись: «Внимание! Добрый пес со слабыми нервами». С балкона свешивается громадный ковер, некогда роскошный, но со временем уставший, похудевший; он обзавелся залысинами, как старый внимательный старожил Чугурети.

Хозяйка дворика, как позже оказалось, что и всего дома, стояла к нам спиной. Этим знойным днем она рисовала, и было что-то безумное в этом восторженном, а уже через мгновение плавном стремлении кисти воссоединиться с грубым холстом, что гипнотизировало меня. Издалека Мариам выглядела недоразвитой птицей с длинным тонким щупальцем. Она была очень высокого роста и носила терракотовые сандалии. Ей было жарко, несмотря на водный кондиционер, орошавший ее водной пылью. Я еще не понимала, как к ней отношусь, но признавала, что ей идет все то, что ее окружает. Прядки волос, круто забранные черной блестящей заколкой, прилипли ко лбу. Я видела, как трусики просвечивают сквозь ее влажную юбку.

Было удивительно, что Сандро не реагирует на эту вопиющую манкость. Даже сейчас он рассеянно глядел в стену, не замечая, как Мариам творит здесь, в замыленном дворе, настоящее искусство.

Тем временем Мариам нагнулась вперед к столику: он был захламлен красками и другими рисовальными предметами – и положила ладонь на край. Я внимательно смотрела, как она работает: под легкой рукой расползались крошечные человеческие зародыши, выписанные с медицинской точностью.

– Мариам Читанава –  профессиональная художница, –  сказал Сандро. –  У нее целая серия, она сама называет ее…

«Гранаты и другие органы», –  очень тихо сказала я. Я уже видела именно эту картину: в одной из несуществующих дверей, когда я лежала на кушетке у Николая Васильевича. В этом воспоминании над моей кроватью в Петербурге огромные, почти метр на метр, разрезанные пополам плоды граната. Сердца и мелкие сосуды эмбрионов выписаны тончайшей кистью. В самых темных «камерах» граната угадываются крошечные купола церквей и иконы: светлые силуэты на фоне плотной бордовой краски, как выжженные блики.

Я нащупала старое кресло и, не глядя, опустилась в него, чтобы перевести дыхание. Сандро рассказывал, а я пыталась нащупать воспоминание, что именно было в той двери. Рука Мариам с легкостью перелетала с одного зернышка на другое по мере того, как сама она демонстрировала совершенную неподвижность.

– Мариам одну дольку пишет месяцами, понимаешь? Она ничего не делает быстро, такой уж человек. Галеристы сначала не хотели это брать, а потом поняли, что от картин не могут оторваться. Тут многое намешано: и вина, и тело… церковь еще.

– Что у нее случилось?

– История долгая… Она атеисткой была, сердилась, что бабка ее крестила в детстве.

Долгая и неоригинальная история Мариам заключалась в том, что в семнадцать лет она влюбилась и забеременела от мерзавца и наркомана.

– А он что?

– Бросил ее, вот что.

Ей пришлось сделать аборт. После этого Мариам ходит по церквям и искупает свой грех. Я хожу в церковь, чтобы разговаривать. Не с Богом. С собой.

– Что за грех?

– Ты не христианка разве, а, Нинелла? Я не священник, просто… она же ребенка убила.

– Это не грех, а право не рожать, если момент был неподходящий.

Сандро кивнул:

– Момент точно был дерьмовый. Потом этот негодяй умер от передоза. Хорошо это или нет, не знаю, только у Мариам больше детей никогда не будет, совсем. Она умна, талантлива. Вот и рисует…

…материнскую пустоту. Все верно. В верхнем левом углу картины в моей спальне крошечная впадина, формально –  «брак холста». Мариам делает ее нарочно, ведь, кроме нее самой, никто не помнит, что ребенок существовал, и теперь только она может слышать его тишину. Если я не сошла с ума, то предвидела будущее, а значит, Николай Васильевич был не прав и если можно идти назад, то можно идти и вперед. Получается, что я вернусь в Петербург вместе с этой картиной Мариам. Но зачем мне картина? Почему я уеду из Тбилиси? Я вспомнила, как в густом гипнотическом мороке я плачу под «Материнской пустотой» так надрывно, что не хватает воздуха.

– Рожать способны многие, а создавать уникальные вещи дано не каждому. Возможно, она следующий Нико Пиросмани, –  я слышу свой голос издалека, будто говорю не совсем я.

– Он примитивист. Элене Ахвледиани скорее, –  шепнул Сандро.

Я и Пиросмани-то с трудом вспомнила.

– Не важно. Я к тому, что талант –  вот что самое главное. Возможно, один неродившийся ребенок того стоит.

– Нинелла, Нинелла… ты ужасная безбожница. –  Он щелкнул меня по носу. –  У тебя детей нет, да?

Я выдержала паузу:

– Нет.

Сандро знал женщину, которой не существует, блестящую обертку от протухшей конфетки. Нинелла свободна от алкогольной и сексуальной зависимости, не связана с мужем-предателем, не мучается ночными кошмарами. Нинелла никогда не подсыпала детям снотворное, чтобы уйти к любовнику.

Мариам отошла на пару шагов, оценивая работу. Наконец она заметила нас, беззащитно улыбнулась и пожала плечами, словно говоря: «Что ж, вы поймали меня в тот момент, когда я была немного безумна».

– Ты как? –  Она обхватила Сандро за талию.

– Арамищавс[23]. – Он чмокнул ее в волосы. –  Идем. Ребята уже ждут, нужно кое-что обсудить.

Глава 10

Калаки