Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Его пальцы оказались чуть шершавыми. Он положил их мне на талию, и я вздрогнула, потому что, кажется, никогда никто раньше не касался меня так. Алексей Александрович ласкал меня с любовью, Гела – со страстью ненасытного зверя, Ник – с любопытством, а Сандро трогал меня так, будто я случайно найденное им произведение искусства.

От него у меня крышу сорвало. Он говорил по-грузински тихо, между прикосновениями. Я не понимала слов, но понимала интонацию. Так говорят с женщиной, в которую не влюблен, но чье тело тебя интересует слишком сильно, чтобы отпускать сразу. Когда он стал двигаться, я вдруг поняла: это не про любовь, не про дом, не про детей. Это про язык. Про тело. Про шанс почувствовать себя живой.

Глава 8

Масцавлебели ис ки ар арис, винц гаццавлис, арамед ис, винц гакваребс / Учитель – не тот, кто учит, а тот, кто влюбляет

Прошло три дня, а мы почти не расставались. Кто знает, почему вся эта грузинская чепуха:  свободное время, река, саперави –  так привязывает друг к другу людей. Тбилисские ночи, чудовищно жаркие, липкие, слишком тяжелые для сна, были идеальны для изматывающего секса до самого рассвета. Меня обуяла нахальная радость, кажется, я привыкла быть очень счастливой и очень несчастной одновременно. Сандро запускал в меня пропитанные солнцем руки, и на еще одну вязкую ночь я забывала, кто я такая.

– Зачем ты приехала в Грузию, скажи?

Из множества причин я выбрала самую простую.

– Я хочу изучить язык, –  сказала я.

Сандро кивнул:

– Правильно, тебе он понадобится, раз ты теперь с нами ходишь.

– И зачем я вам?

– У нас канал для тех, у кого отняли голос. Ты идеально подходишь.

Он воспринял обучение как личный вызов, и теперь каждый наш день превращается в бесконечный лингво-эротический урок. Сначала азбука. Он пишет мелом, а потом пальцем на открытом теле буквы ა (a), გ (g) –  ключица, плечо, внутренняя сторона бедра и озвучивает каждую букву:

– ღ –  пробуй, –  дыхание Сандро сбивается на полувздох-полурычание. –  Дыши. Не «г», не «р».

– Теперь ა, –  говорит он и мелом выводит на моей ключице ა. Буква белеет на коже. –  ა –  открывай рот, будто просишь поцелуй. Только не спеши.

Я открываю. Он механически реагирует прежде, чем буква успевает осыпаться: все грузины –  любовники от природы, но мне достался один из лучших. «Скажи ее тихо. Нет, еще тише. Ты же не хочешь, чтобы слышали соседи? Ты хочешь, чтобы слышал я».

Сандро словно был рожден, чтобы преподавать грузинский, –  он и сам будто бы являлся воплощением этого густого языка:  эротичным, обволакивающим, звуковым; через час моя грудь исписана безумной каллиграфией, а я впервые произношу «мадлоба»[21] –  «спасибо» –  так, что сама себе верю.

Его любимое время суток вечернее, тогда Сандро устраивает педагогические оргии, например грамматический стриптиз: за каждый правильно произнесенный звук он снимает с себя одежду, за неправильный –  я. В итоге я, беззащитно голая, прикрываю грудь руками, а он, зажав во рту сигарету, надевает на себя сванскую шапку.

После многочасовых тренировок я переставала чувствовать какую-либо речь: боялась, что потеряю власть над своим голосом и начну кудахтать, выкрикивать грузинские слова вперемежку с русскими. Да, мы свели гигантский массив мифологизированной грузинской культуры к моим ночным всхлипываниям под прикрытием изучения лингвистики, но, в сущности, разве это плохо?

Через неделю Сандро стал чуть более извращенным. Я же, наоборот, перестала себя узнавать: во мне проснулась женщина, которая любит подчиняться. Женщина, которая больше молчит, чем говорит. Как так? Обычно со своими мужчинами я вела себя просто невыносимо. В перерывах между занятиями я не переставала думать: «Что так поменяло меня? Предательство мужа? Новая страна? Или просто мне встречались мягкие мужчины, которые стелились передо мной? Тогда не странно, что я распоясалась. Получается, что наконец-то я нашла того, кто может со мной справиться?» О том, чтобы изменить Сандро, я и не помышляла.

Сандро разрешал мне оргазм только после того, как я правильно просклоняю слово –  сначала в единственном, потом во множественном числе, потом по падежам.

– Склоняй слово «рука».

– Рука –  хели. Руки –  хелеби. Руке –  хелс. Руку –  хелс. Рука –  хели. Рукой –  хелит, –  медленно, боясь ошибиться, выдавливаю я.

– Во множественном.

– Руки –  хелеби. Рукам –  хелебс. Руки –  хелеби. Руками –  хелебит.

– Молодчина, Нинелла.

Он в восторге от моего поведения, а я в замешательстве. Я подумала, что, если я потеряла имя,  не беда, мне всегда могут его придумать, как и новый характер.

– Ты должна быть внятной даже на пределе, понимаешь? Теперь можешь закончить.

Сандро учил терпеливо, не раздражаясь на то, что я не могу отличить один звук от другого (со слезами на глазах я узнала, что тут целых пять букв «К» и две буквы «Т»). Словом дня в моем блокноте становится «бедниереба»[22], буквально это означает «счастливость» или «благополучие судьбы».

Глава 9

Реалобас ну дахатавс, дахате шени шишеби / Не рисуй реальность, рисуй собственные кошмары

Между мной и Сандро происходили скандалы –  крупные и не очень. Сталкивались менталитеты и привычки, ритмы речи и жизни. Самые легкие, их скорее можно назвать недоразумением на культурной почве, произошли на улице Бетлеми: он заметил, как я обернулась на уличного музыканта («У нас в Питере это нормально –  смотреть на людей». – «Если смотришь, значит, хочешь. У грузинской женщины есть взгляд –  и за него отвечают») – и на улице Шавтели, где ангел на «Пьяной башне» отбивает молоточком время: я достаю сигарету, но Сандро говорит: «Не здесь. Здесь мой дядя жил. Это не место для этого».

Он менял меня, и я с радостным негодованием позволяла ему это. Внутри жило ощущение: это же не Нино, а Нинелла, она совсем другой человек. Нинелла говорила очень громко: «Ты мое все!», «Кажется, я люблю впервые в жизни!», но все это было фальшивкой. Это была попытка владеть моментом, но знала ли она сама, что врала? Или она просто хотела чувствовать по-настоящему? Кто же может видеть эту разницу?

– Я, –  раздался тусклый голос.

Впервые я ощутила появление старой Нино, той, которой я стану через тридцать лет, в дождливый одинокий вечер в квартире несчастного художника. Я как раз репетировала перед зеркалом звук «тцс» –  высунутый язык, задержавшийся ровненько между нижними и верхними зубами, при этом