Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Часом спустя мы сидели нашей уже привычной пятеркой –  Сандро, я, Мариам, Лука и Ираклий – в небольшом домашнем ресторане, знаменитом на всю округу оджахури за шестнадцать лари. Теперь я знала этих людей намного лучше. Сандро был очень общительным и не делал разницы между своими друзьями, которых знал с детства, и людьми, с которыми познакомился два часа назад.

Лука пережевывал бараньи косточки. Спросил подошедшую официантку: «У вас в меню глазунья есть. А ротунья и носунья есть?» –  и ржал на всю Горгасали. Лука Гацерелия –  лучший друг Сандро, уроженец юга (Самцхе-Джавахети), весь год щеголял в футболке с надписью «Ну професороб! Даасхи!»[24]. Этот прямодушный человек говорил громко, никогда не работал, состоял в отношениях со всеми симпатичными грузинками до пятидесяти лет.

Ираклий, как оказалось, был серьезный человек. Я посмотрела на него: он открыл дымный рот и одним движением скруглил поток. Здоровенный. Днем ходит одуревший, зато ночью живет полной жизнью. Всегда в очках, как и я; это служило еще одним доказательством, что он преднамеренно отгородился и ревностно охранял свое закаленное одиночество. Обычно мрачные люди внушают мне доверие, но Ираклий слегка отталкивал своей переизбыточной неопределенностью. Мариам… ну, в ней я не ошиблась, и она, похоже, точно влюблена в моего парня.

Из-за своих новых друзей я изменила свое мнение о Тбилиси. Он был модный, разгоряченный, ритмичный и многослойный: техно-священные места здесь спокойно соседствуют с местами притяжения политически возбужденной молодежи. Те, в свою очередь, дышат в унисон с еще не вымершими интеллигентами из фильмов Данелии, теми самыми, которые до сих пор вставляют в речь русские слова. Над всем этим дрожит экзальтированная нервно-творческая тбилисская богема, пьющая, дымящая. Она заставляет город мелко пульсировать в такт своей усталой разрушающейся красоте.

Тбилисская богема –  это теперь и я тоже.

У ребят канал. В шапке эмодзи винограда и черно-белый стикер с Бесиком Гаргдалиани (какая-то старая панк-икона). Лаконичный тег «TBILI-» + «SOUL»; читается и латиницей, и по-грузински. «Это единственное свободное место, где люди еще могут высказываться!» –  говорят они. Их видео и подкасты становятся вирусными, потому что звучат честно.

– Мы выходим из нашего формата, Ксандрик! –  Лука был единственным человеком, кто называл Сандро Ксандриком. –  TBILISOUL –  это грязная поэзия плюс ночной шум Мтквари. Все!

Между собой они говорят по-грузински. Это удивительно, но я вдруг улавливаю суть разговора, хоть и не понимаю значения отдельных слов.

Ираклий тяжело вздохнул, похрустел джонджоли[25] и с горечью сказал:

– Мы не лезем в политику.

Сандро хлопнул рукой по столу:

– Да послушайте вы! Где будет наш канал, если они примут закон о тишине? Нас сотрут!

Все замолчали. Новый закон о «защите традиционных ценностей» завис над Грузией тяжелой угрозой для независимых медиа и всего свободного творческого сообщества.

– Он прав, –  сказала Мариам. –  Они хотят объявить искусство порнографией. Это даст им право закрывать выставки, сайты, конфисковывать оборудование. Так-то нас легко могут объявить иноагентами, прикол…

Каждый пост в их канале начинается коротким field-recording’ом (гуляние по проспекту Руставели, звон бокалов в Honore). В постах много грузино-англо-русского суржика, самостеба, иногда беззлобный мат: вчера я долго читала на грузинском со словарем. Это по-прежнему было очень трудно.

– Готовим серию подкастов против закона, –  безжалостно говорит Сандро. –  Прямо завтра проведем акцию около здания парламента! Будет живое заявление.

– Диктуй, –  сдается Ираклий.

Я ощутила, как здесь, в опускающихся сумерках, цифровое подполье определяет будущее своей страны, и наполнилась маленькой сопричастностью. Я была довольна, что больше ни минуты не находилась одна, –  только сейчас до меня дошло, как одинокий образ жизни давил на меня.

– Можно мне тоже участвовать? –  спросила я.

Мариам хмыкнула. Вместо Сандро, который внимательно посмотрел на меня, ответил Ираклий: «Это будет для нас честь».

– Идея такова, –  сказал Сандро. –  Если власть лезет в частную жизнь, мы должны заявить позицию. У нас двести пятьдесят тысяч подписчиков, это цифра! После акции берем провокационные громкие интервью у публичных людей. Мариам, тебя знают, будешь лицом серии.

– Без проблем, –  сказала она. –  У меня полно друзей среди знаменитостей. Могу поговорить с Ломидзе, он сделает для меня все, что угодно.

– Супер, и что будем обсуждать? Его сиськи, которые в 10-х он сам снимал на пленку? Так они обвисли давно! –  Лука засмеялся, довольный своим остроумием, не ожидая, что шутку оценят другие.

– Обсуждать будем цензуру искусства, –  сказал Сандро. –  Поторопимся, пока они не испугались. Тишина о теле –  это самая старая диктатура, и она точно никому не нужна.

Я залпом выпиваю третий стаканчик. Как всегда быстро, чтобы опьянение догнало меня раньше дурацких мыслей, и встречаюсь с Сандро взглядом: он смотрит на меня так, будто понял всю целиком, и выдает:

– О, Нинелла, ты что, не умеешь пить?

«Нет никаких проблем», –  хочу привычно оправдаться я, но Нинелла не позволяет и только хохочет.

– Не спеши, –  говорит Сандро. –  Есть правила, понимаешь?

Итак, правило первое:  никогда не пей одна. «Настоящее вино пьется только среди людей, –  убеждает Лука. –  Алкоголь – это про связь, а не про побег. Когда ты пьешь, чтобы уйти от себя, это предательство».

– Правило второе:  «Вино хранит память». Ты, Нинелла, пьешь, чтобы забыть. Я ведь прав? Мы, грузины, пьем, чтобы помнить. Каждая чаша –  за предков, за друзей, за любовь. Когда поднимаешь бокал, ты зовешь их всех к столу. Именно тост связывает вино с сердцем!

Я закатила глаза. Эту манеру, как и скрипящую глухую კ, я переняла у Сандро. Не знаю, как прежде я жила без всего этого.

– Как говорит! –  Лука поднял бокал. –  Эй, принесите нам разного вина! Мы тут учим прекрасную женщину правильно пить.

Мариам надула зеленый пузырь жвачки, который с треском лопнул.

Они учили меня не напиваться, а пробовать сорт, нюхать, запоминать вкус. Лука расставил передо мной бокалы и наполнил их вином разной степени прозрачности.

– Это саперави, –  сказал Сандро. –  Смотри на цвет, видишь? Темный, как наша земля в Кахетии после дождя. Почувствуй запах, густой, с терпкостью, как осень. Сделай маленький глоток. Не пей, а слушай вкус.

Я наклонила бокал к свету: жидкость переливалась рубином, словно вино было живым.

– Ты же не хочешь просто поглотить это? Ты хочешь его прожить. Пропустить через себя, как первую любовь. Кто у тебя был первой любовью, Нинелла?

Гела Беридзе. На вкус вино оказалось плотным, обволакивающим и правда больше похожим на размягченную землю, чем на жидкость.

– Теперь вдохни, –  тихо сказал Сандро и накрыл ладонью мои губы. –  Носом, не ртом.