Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

class="p1">Не обращая внимания на Мариам, которая плохо справлялась с раздражением, я вдохнула. Сандро всмотрелся в мои глаза, мягко улыбнулся и налил следующее, похожее на густой сироп. «Киндзмараули! –  объявил он. –  Насыщенный, сладкий. Его пьют, когда на сердце светло».

– Нинелла очень артистична, –  вполголоса сказал Ираклий. –  Вот кого снимать надо.

«Да, снимите меня, пока я не напилась окончательно», –  подумала я, чувствуя, как первая волна сладкой глупости отступает под приливом теплого ласкового дурмана.

– Что чувствуешь? –  жадно спрашивает Лука.

Я посмотрела прямо в объектив телефона Ираклия, сделала максимально соблазнительное выражение лица:

– М-м-м… любовь?

– Да нет же, –  буркнул Ираклий. – Киндзмараули –  мед, вишня, переспелая слива.

– Расскажи людям о себе, Нинелла. Кто ты такая?

Я сидела и старалась справиться с вопросами: «Заметила ли я, что грузины в целом намного добрее и чувственнее, чем русские?», «Была ли я несчастна в Петербурге?».

Я напустила на себя вид глубокомысленный и изрекла медленно, перемешивая русский язык с грузинским: «Ха-ха-ха, спасибо за вопросы, Сандро. Да я сбежала с севера, как трусиха, думала: вот приеду в Грузию и стану смелой, чувственной и живой. Но Тбилиси же не курорт для сломленных женщин. Здесь никто не молчит: ни улицы, ни собаки, ни мужчины… Тут у вас даже камни разговаривают. Я честно пытаюсь. Ем хинкали, курю эти ваши «Парлиямент». Пока внутри меня, наверное… все равно еще Петербург, он ледяной, как цинандали из холодильника. И вот странное дело. С тех пор, как я переехала в Тбилиси, мне звонишь только ты. Кажется, что, кроме вас, мне больше никто и не нужен!»

Глава 11

Гемо начучит ки ара, гулит гансазгвре / Определяй вкус не по скорлупе, а по ядру

Сегодня Сандро разбудил меня в начале одиннадцатого:

– Дила мшвидобиса, чемо сицоцхле[26]. Ты теперь знаменитость, знаешь?

Я встрепенулась:

– Что? Почему?

Он поцеловал меня и показал двадцатисекундный срез из подкаста TBILISOUL: на видео я взмахиваю руками и на ломаном грузинском кричу, что город остается чужим, пока не найдешь здесь подходящего себе любовника. Я это сказала? Мне что, правда никто не нужен? Ни дети, ни Ия, ни Питер? Я смотрела на эту женщину из ролика, на то, как она дернула плечом в момент «никто и не нужен», на уставшую плавность ее движений: она словно флиртует с публикой, чтобы не сойти с ума. Легкая, эротичная Нинелла нравилась мне больше, чем разочарованная Нино. Я рассмеялась.

– Ты всегда смеешься, когда возбуждена? –  спросил он, целуя мою шею.

– Возбуждена минутной славой или тобой?

– Я лучше, чем минутная слава.

– Даже, наверное, лучше, чем пятиминутная.

– На просмотры смотри. Уже больше миллиона, а еще полудня нет.

Я пролистываю комментарии медленно, полчаса спустя, кажется, прочитаны не более пятидесяти. Некоторые перечитываю по несколько раз –  письменный грузинский дается очень тяжело: «Наконец кто-то это сказал», «Богиня», «Кто такая, где живет, как с ней подружиться??», «Хочу быть ее подходящим любовником», «Я грузинка. Мне стыдно, что мы часто закрыты. Ты напомнила, как звучим, когда открыты», «Если бы у грузинского языка был акцент, то он бы звучал твоим голосом», «Экспатка заявила, что грузинский мужчина –  это пропуск к Тбилиси», «Знаменитость на 20 секунд. Выложи еще что-нибудь про свою грудь, просмотров добавится», «Если «подходящий любовник» –  это все, что нужно для адаптации, может, и не стоило приезжать», «Очередная русская приехала нас учить, как чувствовать Тбилиси через постель. Позорище».

– Ну хватит, –  Сандро ловко вытащил из моих рук телефон. –  Сначала на рынок.

Будничная реальность каждого нового дня начиналась с утреннего рынка рядом с парком Муштаид, который в народе прозвали «дизертиркой». Здесь все было приторно натуральным, как в странной сказке: базар был непричесанный, наполненный гулюкающими голосами, бродячими животными и жирными мухами, быстро ползущими по сахарным фруктам. Если бы моя брезгливость могла кричать, она бы заполнила все это бескрайнее, смыкающееся над головой пространство; но это была эмоция Нино, тогда как Нинелла смело шагнула вперед и без тени смущения взяла пластиковый стаканчик с гранатовым соком.

Справа на развале продают специи: сванскую соль, уцхо-сунели, чабер, омбало. Вдыхаю пыльный жар черного перца –  через нос и прямо в сердце. Мне невозможно отделить один запах от другого –  их гуща: пряных, горьких, рыбных, резких, замешанных в едкую какофонию. Нино мечтает о том, чтобы перебить все это запахом табака. По другую сторону рассыпаны бабульки, как с открытки: морщинистые и носатые, у каждой длинные коричневые пальцы, шарящие в корзинах с квашеным, маринованным; перед каждой выставлены баночки с соленьями, у одной свернувшаяся в кочаны капуста, у другой –  бычье сердце застыло в стеклянной банке.

– Пробуй, девочка, –  беззубо улыбается одна.

– Все здесь через «пробуй», –  ворчу я.

– Привыкла жить без вкуса? –  спрашивает Сандро.

Нино делает шаг назад, а Нинелла позволяет бабке засунуть себе в рот что-то плесневелое на вид и на вкус абсолютно тошнотворное.

– Это молоканки, –  объясняет Сандро.

– Кто такие молоканки?

– Очень особенные женщины. Христиане с характером.

Выясняется, что его бабушка, та, которая оставила ему квартиру, была молоканкой. Она делала густое молоканское подсолнечное масло. «В нем много солнца, запаха дыни и свободы –  всего того, чего тебе не хватало в Петербурге».

– Ты умеешь выражаться не фигурально?

– Умею. Только зачем? Ешь.

Вспыхивают яркими цветами заросли овощей. Осенние краски продуктового рынка –  гранаты и хурма. Нинелла не замечает грязи и мух, только щедрость –  ахалцихскую картошку, лопающийся на зубах виноград, томаты по два лари, пахучие темно-бордовые клубничины с вдавленными внутрь упругими зернами.

– Что это, можешь сказать? –  Сандро показывает на барашка.

Я морщу лоб, пытаясь вспомнить:

– Цхели –  горячий[27].

– Уверена? –  улыбается Сандро.

– Да.

Он оглядывается кругом и, нисколько не смущаясь торговцев, хватает меня за задницу: «В твоем несовершенстве такая сексуальность».

Как только время стало подходить к вечеру, Сандро стал меняться на глазах. Грузия бастовала. Беспорядки вспыхивали и в тихих окраинах, и в достопочтенных районах типа Ваке; позавчера, не выдержав накала температур, горел Боржомский рынок. Мы встретились с Лукой, Ираклием и Мариам на Руставели и теперь стояли напротив монументального здания с колоннами.

– Как только стемнеет окончательно, мы высветим на здании парламента гигантскую проекцию. Ты подправила, Мариам?

– Да. – Она показала на телефоне пустой человеческий силуэт c надписью «Запрещено» на месте полового органа.

Сандро даже не взглянул, но кивнул и сказал:

– Лука отвечает за технику. Возьми двух помощников, тебе рук не хватит. Задача –  включить человечка и подсветить наши фигуры. Смотрите сюда, –  он показал на