Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Но я была не только этим телом.

— После горячки люди меняются, — сказала я.

— Повторяешь вчерашнее.

— Потому что это всё ещё удобное объяснение.

— Удобное — не значит верное.

— В вашем доме, как я заметила, верность объяснения никого особенно не тревожит. Главное, чтобы было тихо.

Его лицо стало жёстче.

— Осторожно.

— Я очень стараюсь.

— Нет. Ты стараешься понять, сколько можешь сказать до того, как тебя остановят.

Я замолчала.

Он опять был слишком близко.

Ратибор обошёл стол и остановился напротив меня. Между нами осталась только грубая деревянная поверхность с вонзившейся в неё тенью от ножевого следа.

— Настоящая Милена боялась поднять глаза. Плакала от каждого громкого слова. Не знала трав. Не знала, как держать руку на пульсе. Не спорила с князем в гриднице. Не говорила лекарю, что он дурак, даже когда он им был.

— Последнее было сложно удержать.

Он не улыбнулся.

— Кто научил тебя лечить?

— Люди, которые знали больше Ждана.

— Где?

— Далеко.

— Черноречье?

— Дальше.

— Южные земли?

— Гораздо дальше.

Он смотрел так, будто пытался вытянуть из меня правду силой взгляда.

— Кто послал тебя?

— Никто.

— Милена не стала бы такой сама.

— Возможно, Милене надоело умирать.

Тишина.

Я сама не ожидала, что скажу это.

Слова вышли из меня, но будто принадлежали не только мне. Может, телу. Может, той девушке, которая плакала всю дорогу в Стужин и боялась Святозара больше, чем собственного мужа. Может, она действительно где-то ещё была. Не живая, не мёртвая. И слушала.

Ратибор чуть склонил голову.

— Ты помнишь Святозара?

Я почувствовала, как тело среагировало раньше разума.

Пальцы похолодели.

Вот оно.

Не моя память. Но страх — настоящий.

Ратибор заметил.

Конечно заметил.

— Значит, это имя осталось.

— Я не обязана отвечать.

— В моём доме обязана.

— А если я не ваша?

Он подошёл ещё ближе.

— Гривна на твоей шее говорит обратное.

Я резко коснулась серебра.

Ошейник.

Вчера я подумала это случайно. Сегодня поняла окончательно.

— Железо и серебро не делают человека вашим.

— В этом мире делают.

— Тогда мир плохо устроен.

Ратибор посмотрел на меня почти с усталостью. Впервые. Будто я сказала что-то не дерзкое, а детское.

— Мир не устраивают, Милена. В нём выживают.

— Вы хорошо выжили?

На этот раз я поняла, что перешла грань.

Не по его лицу. По воздуху.

Он стал неподвижным.

— Не спрашивай о том, чего не сможешь удержать.

— Это угроза?

— Совет.

— От человека, который держит меня взаперти?

— От человека, который пока не отдал тебя тем, кто хотел бы узнать, почему его жена проснулась чужой.

Я замерла.

— Кто?

— Все.

Просто. Сухо. Без украшений.

Все.

Яромира. Ждан. Всеслава. Дружина. Черноречье. Волхвы. Слуги. Те, кто смеялся на пиру. Те, кто молчал.

Ратибор наклонился чуть ближе.

— Ты думаешь, я твой главный страх. Ошибаешься. Пока они боятся меня, они не трогают тебя. Пока.

Я ненавидела, что его слова звучали разумно.

— Тогда почему вы меня трогаете?

— Потому что ты принесла опасность к моей дочери.

— Опасность была в её чаше.

— Тихо.

— Нет.

Он стукнул ладонью по столу.

Не сильно. Но я всё равно вздрогнула.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Понимаю. Ребёнку дали настой. После него ей стало плохо. Надо выяснить, кто готовил, кто велел, кто приносил. Это не мистика. Не дурной знак. Не слабая кровь.

— Я сказал: тихо.

— Почему?

Он отвернулся.

Впервые за весь разговор.

И это было признанием.

— Потому что если в княжьем доме травят ребёнка, это не болезнь, — сказала я медленно. — Это заговор.

Ратибор молчал.

— А если заговор есть, значит, у него есть цель. И люди. И тот, кому выгодно, чтобы все называли это слабостью крови.

— Ты не произнесёшь этого за пределами этой комнаты.

— Я должна молчать?

— Да.

— Пока не умрёт кто-то ещё?

Он резко повернулся.

— Думаешь, правда спасает? Правда поднимает роды на роды. Правда открывает ворота врагу. Правда превращает детскую горячку в повод для резни.

— Неправда превращает убийство в привычку.

Его глаза потемнели.

Я услышала собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком частое.

Но отступать уже было нельзя.

— В моём мире, — сказала я тише, — я видела, как люди прячут смерть за удобными словами. Несчастный случай. Болезнь. Сама виновата. Упала. Утонула. Сошла с ума. Слишком слабая. Слишком громкая. Слишком неудобная.

Ратибор не перебивал.

— А потом тело всё равно рассказывало правду. Синяк не появлялся сам. Яд не лился в рот без руки. Дверь не запиралась без ключа.

Он смотрел на меня уже иначе.

Не мягче. Нет.

Осторожнее.

— Что ты сказала?

Я поняла, что выдала слишком многое. Но слово уже ушло.

— Мёртвые не лгут, княже, — сказала я. — За них лгут живые.

Тишина стала тяжёлой.

Где-то снаружи хлопнула дверь. Далеко. Во дворе крикнули лошадь. Потом снова всё стихло.

Ратибор стоял очень прямо, но лицо его изменилось. На один короткий миг в нём мелькнула боль. Не злость. Не подозрение.

Боль.

Такая быстрая, что другой мог бы не заметить.

Я заметила.

Он подошёл ко мне почти вплотную.

— В этом доме, — сказал он низко, — мёртвые должны молчать.

— Потому что так удобнее живым?

— Потому что одно имя может стоить сотни жизней.

— Или потому что одно имя может назвать убийцу.

Его рука резко поднялась.

Я не успела отшатнуться.

Но он не ударил.

Он только коснулся пальцами моей гривны. Холодное серебро чуть сдвинулось на коже. Жест был почти невесомым, но власти в нём было больше, чем в крике.

— Ты не знаешь, что носишь.

— Объясните.

— Не сегодня.

— Конечно. Здесь вообще никто ничего не объясняет. Только запрещает.

— Запреты сохраняют жизнь.

— Первым четырём тоже сохранили?

И вот теперь я увидела настоящий гнев.

Не вспышку. Не шум.

Лёд.

Ратибор отпустил гривну.

— Не произноси имён моих жён.

— Я не называла имён.

— Не приближайся к ним даже мыслью.

— Почему?

— Не знаешь, какая кровь за ними стоит.

Он отошёл к двери и ударил кулаком в створку. Снаружи тут же отозвались шаги.

Перед тем как выйти, он обернулся.

— Ясну ты увидишь только