Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Это было почти признание моей правоты.

Почти.

— А меня? — спросила я.

— Тебя?

— Вы тоже спросите сами?

Он посмотрел на меня долго. Опять так, будто перед ним не женщина, а загадка с острыми краями.

— Уже спрашиваю.

Дверь открылась. Вошёл Добрыня.

Ратибор вышел, но на пороге остановился.

— И ещё, Милена.

Я подняла голову.

Он впервые произнёс это имя так, будто проверял его на вкус.

— Пока ты в моём доме, не забывай: иногда живые лгут не потому, что хотят скрыть убийцу.

Пауза.

— А потому что боятся разбудить то, что хуже убийцы.

Дверь закрылась.

Засов лёг снаружи.

Я осталась одна посреди дальнего терема. С холодной гривной на шее, с чужим именем и с новым знанием, от которого было не легче, а страшнее.

Ратибор не поверил мне.

Но и Ждану он больше не верил полностью.

А значит, в этом доме что-то уже сдвинулось.

Пусть на волосок.

Пусть опасно.

Но мёртвые, кажется, начали говорить.

Глава 7 Волчий дом

За мной пришли после полудня.

Не дружинники. Женщины.

Это оказалось хуже.

Дружинников хотя бы было видно сразу: меч, сапоги, тяжёлый взгляд, приказ. А эти вошли тихо. Две служанки в тёмных платках и одна женщина постарше, с тонким лицом и сухими губами. Она не представилась, только оглядела меня так, будто проверяла, не развалюсь ли я по дороге.

— Княгиня Яромира зовёт.

Малуша, сидевшая у печи, выронила полено.

— Сейчас?

— Сейчас.

Женщина сказала это без нажима. И всё равно стало ясно: отказаться нельзя.

Я поднялась. После утреннего приступа Ясны и разговора с Ратибором сил почти не осталось. Но слабость в этом доме была роскошью. Её сразу замечали. А потом решали, как использовать.

— Зачем? — спросила я.

Женщина чуть приподняла брови.

— Княгиня зовёт не затем, чтобы объясняться.

Малуша метнулась ко мне, поправила плат, подтянула пояс, спрятала выбившуюся прядь у виска.

— Голову ниже, — прошептала она. — Только не спорьте с ней.

— Ты это говоришь каждый раз перед встречей с кем-то новым.

— Потому что вы каждый раз спорите.

— Несправедливо.

Малуша посмотрела на меня так, что я поняла: справедливо.

Мы вышли из дальнего терема. На этот раз дверь открыли без скрипа, но засов снаружи всё равно поднял караульный. Я поймала себя на том, что уже узнаю этот звук. Железо по дереву. Короткий стук. Маленькое напоминание: твоя свобода зависит от чужой руки.

На дворе было светлее, чем утром, но теплее не стало. Снег под ногами слежался, небо висело низко, серое, как мокрое полотно. У стен тренировались дружинники. Звон мечей ударял по воздуху. Несколько мужчин обернулись, когда меня повели мимо, но быстро отвернулись: видимо, после приказа Ратибора смотреть на пятую жену слишком жадно стало опасно.

И всё же я чувствовала их взгляды спиной.

Главный терем стоял ближе к гриднице. Выше, шире, богаче. На крыльце — резные столбы с волчьими мордами, под крышей — пучки сухих трав и красные ленты. Не украшение. Знак. Оберег. Предупреждение.

Внутри пахло теплее: хлебом, дымом, шерстью, воском, сушёными яблоками. Но от этого спокойнее не стало. Здесь было слишком много людей и слишком мало случайных движений.

Женщины сидели вдоль стен. Кто-то вышивал. Кто-то перебирал шерсть. Кто-то кормил ребёнка. Но стоило мне войти, как все руки замедлились.

Не остановились.

Именно замедлились.

Как у хищников, которые ещё не решили, нападать или ждать.

Малуша осталась у порога. Меня повели дальше — в горницу за тяжёлой тканой завесой.

Там сидела Яромира.

Если Ратибор был камнем, обтянутым железом, то его мать была камнем, обтянутым княжьим платом.

Высокая, сухая, с прямой спиной. Серебристые волосы полностью скрыты под тёмным головным убором. На руках — тяжёлые перстни. На лице — ни усталости, ни доброты, ни раздражения. Только порядок.

Рядом с ней стояла Всеслава.

Ключи на её поясе тихо звякнули, когда я вошла.

Вот и совет женской власти.

Одна держит род.

Другая — двери.

— Подойди, — сказала Яромира.

Я подошла и поклонилась. Не слишком низко, но и не так упрямо, как вчера. Малуша бы гордилась.

Яромира заметила.

— Учишься.

— Стараюсь не умереть от незнания.

Всеслава чуть опустила глаза. То ли чтобы скрыть усмешку, то ли чтобы не смотреть, как меня сейчас сотрут в порошок.

Яромира не улыбнулась.

— В этом доме умирают не от незнания. От гордости.

— Иногда от настоев.

Воздух в горнице стал плотнее.

Всеслава подняла на меня взгляд.

Яромира медленно поставила на стол маленькую чашу. В ней был тёмный напиток. Я даже смотреть на него не хотела.

— Ты слишком быстро решила, что понимаешь наш дом.

— Я решила только, что ребёнку стало плохо после лекарства.

— Ясна слаба с рождения.

— Слабость не появляется строго после чаши.

— Ты лекарь?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь как лекарь?

Хороший вопрос.

Плохое место для честного ответа.

Я опустила глаза на свои руки. На красные брачные узоры, которые всё ещё не сошли с кожи.

— В моём роде женщин учили смотреть за больными.

— В Черноречье женщин учили другому.

Я подняла взгляд.

Вот оно.

Она проверяла меня. Не только как пятую жену. Как Милену.

— Возможно, меня плохо учили.

— Возможно, ты плохо помнишь, кому принадлежишь.

Слово ударило тихо, но точно.

Кому принадлежишь.

Ратибор говорил похожее, только грубее. У Яромиры это звучало не как угроза мужчины. Как закон, который пережил многих мужчин.

— Я принадлежу себе, — сказала я прежде, чем успела остановиться.

Всеслава тихо вдохнула.

Яромира посмотрела на меня почти с любопытством.

— Нет.

Одно слово. Без злости.

— Здесь женщина принадлежит роду, в котором родилась. Мужу, которому отдана. Детям, которых должна родить. Дому, чей плат носит. Мёртвым, чьё место заняла. Себе она принадлежит ночью, когда никто не видит. И то не всегда.

Мне захотелось возразить.

Очень.

Но я промолчала.

Потому что впервые за время в этом мире Яромира не просто давила. Она объясняла. Жестоко, но объясняла.

— Зачем вы меня позвали?

— Посмотреть.

— На что?

— Что осталось от Милены Черноречской.

В груди неприятно сжалось.

Яромира встала. Двигалась она медленно, но не по старости. По праву. Прошла вокруг меня, остановилась сбоку. Взяла мою руку. Пальцы у неё