Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

жена Ратибора. Мать Ясны. Женщина, которую, если верить Дуни, не лечили, а медленно ослабляли.

И если тот же корень оказался в чаше Ясны, это было уже не случайностью.

Это была линия.

От матери к дочери.

От первой жены к ребёнку, которого она оставила.

Утром я попросила Малушу принести воды и чистую ткань. Девушка посмотрела на меня подозрительно.

— Вы опять что-то задумали.

— Я всегда что-то думаю.

— У нас это и пугает.

— Мне нужно в церковь.

Малуша замерла с кувшином в руках.

— Зачем?

— Помолиться за здоровье княжны Ясны.

Она смотрела на меня долго, потом нахмурилась.

— Вы ведь не молиться идёте.

— И молиться тоже, если потребуется.

— Госпожа…

— В церкви ведут записи?

Малуша опустила кувшин.

— Какие записи?

— Браки. Рождения. Смерти.

— Отец Климент пишет. Да только простым людям туда нос совать нельзя.

— Я не простой человек. Кажется, я княгиня.

— Когда вам удобно, вы княгиня. Когда неудобно — «я принадлежу себе».

— Учусь пользоваться обстоятельствами.

Малуша закрыла лицо руками.

— Боги старые и новые, за что мне это?

— За доброе сердце.

— За болтливый язык, скорее.

Но спорить дальше она не стала. Поправила на мне плат, выбрала не красное платье, а тёмно-синее, проще и тише. Завязала пояс, потом вдруг задержала руки на узле.

— В церкви осторожнее. Там другие правила.

— Ещё одни?

— Там не кричат, не спорят и не смотрят на книги без спроса.

— Жаль. У меня как раз был такой план.

— Я сейчас заплачу.

— Не надо. Заплаканная служанка привлечёт внимание.

Малуша посмотрела на меня почти с отчаянием.

— Вы иногда говорите страшные вещи так, будто шутите.

Я замолчала.

Потому что она была права.

Шутка была последней привычкой из моего мира, которая ещё помогала не сойти с ума. Но здесь даже она могла стать оружием против меня.

К церкви меня вывели после долгих переговоров. Караульные не хотели открывать без приказа. Малуша убеждала их, что молитва за княжну — дело святое. Один из них хмыкнул и сказал, что святее княжьего приказа ничего не знает.

В итоге появился Любомир.

Он возник в коридоре так легко, будто всегда стоял неподалёку и только ждал, когда пригодится.

— Княгиня снова собралась искать беду?

— Молиться.

— Тогда точно беду.

— Проводите?

— До малой церкви. Не дальше. И не пытайтесь исповедовать стены — они у нас говорят быстрее людей.

— Вы всегда так предупреждаете?

— Только тех, кто, по-моему, может дожить до предупреждения.

Он сказал это с улыбкой, но глаза были серьёзными.

Мы вышли во двор.

День был мутный, снежный. Стужин-град шумел за стенами детинца: где-то стучал топор, скрипели сани, лаяли собаки. Воздух пах дымом и морозом. У пристройки возле главного терема женщины развешивали вымороженное полотно. На крыльце гридницы двое дружинников спорили вполголоса, но замолчали, когда увидели меня.

В этом доме я уже стала слухом.

Слухом ходить было неудобно.

Малая церковь стояла у внутренней стены, невысокая, деревянная, с маленьким крестом над крышей. Рядом, чуть поодаль, чернело старое капище с волчьими знаками на столбах. Два мира смотрели друг на друга через снег и делали вид, что не воюют.

У входа в церковь пахло воском.

Это был первый запах за все дни, который хоть немного напомнил мой мир. Не больницу. Не морг. Но место, где люди приходят, когда не могут сделать больше ничего.

Внутри было тесно и сумрачно. Горели тонкие свечи. На стенах висели иконы — грубоватые, тёмные, с большими глазами. У окна стоял худой мужчина в простой рясе. Лицо у него было усталое, внимательное. Он держал в руках книгу и перо.

Рядом за низким столом сидел молодой писец с чернильными пальцами. При нашем появлении он так резко поднялся, что едва не опрокинул чернильницу.

— Княгиня Милена, — сказал священник.

Он не удивился. Это сразу насторожило.

Любомир остался у входа. Малуша встала возле стены, сложив руки.

— Отец Климент? — спросила я.

— Да.

Голос у него был мягкий, но осторожный. Человек, который много раз хотел сказать правду, но каждый раз выбирал выжить.

— Я пришла просить молитву за княжну Ясну.

— Княжне стало хуже?

— Сегодня нет. Вчера было достаточно.

Писец опустил глаза.

Отец Климент заметил это и тоже заметил, что я заметила.

— Мы помолимся, — сказал он. — Здоровье ребёнка — милость Божья.

— И человеческая осторожность.

— Иногда одно не мешает другому.

— Удобная мысль.

Малуша за моей спиной тихо кашлянула. То ли от страха, то ли чтобы я вспомнила: в церкви не спорят.

Я посмотрела на стол.

Книги лежали там. Настоящие. Тяжёлые, с тёмными кожаными обложками, с закладками из ткани. Не только молитвы. Записи. Я почти физически почувствовала их притяжение.

Там могли быть даты.

Имена.

Несовпадения.

Правда, которую проще спрятать в книге, потому что большинство не умеет читать.

— Вы ведёте записи о княжьем доме? — спросила я.

Климент чуть опустил подбородок.

— Веду то, что мне велят вести.

— Странный ответ.

— В Стужине хорошие ответы редко бывают прямыми.

Писец нервно переступил с ноги на ногу.

— Как вас зовут? — спросила я его.

Он вздрогнул.

— Остромир, княгиня.

— Вы тоже пишете?

— Иногда. Под руку отцу Клименту. Черновики. Копии. Что велят.

Снова это слово.

Велят.

В этом доме оно заменяло совесть слишком многим.

Я подошла ближе к столу. Климент не остановил меня, но его рука легла на верхнюю книгу.

— Вы хотели молитву.

— Я хочу понять, за кого ещё здесь молились.

— За многих.

— За прежних жён князя?

Тишина.

Даже свеча у окна треснула громче обычного.

Любомир у двери перестал делать вид, что ему скучно.

Отец Климент смотрел на меня без осуждения. Скорее с усталой печалью.

— Княгиня, не всякая память приносит покой.

— Я не ищу покоя.

— Заметно.

— Мне нужны имена.

— Имена вы знаете.

— Мне нужны даты.

Остромир побледнел.

Вот и ответ.

Я повернулась к нему.

— Что не так с датами?

— Ничего, княгиня.

Слишком быстро.

Климент тихо сказал:

— Остромир.

Писец закрыл рот.

Я сделала ещё шаг к столу. На книге под рукой Климента виднелся край страницы. Там были строки, неровные, но читаемые. Я не понимала все буквы сразу, но память Милены помогала. Будто тело