Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Сломанный. Потемневший у основания.

Я сразу вспомнила гребень Огнеславы под половицей. Только этот был другой. Грубее, с резным водным узором — волны, маленькие рыбьи хвосты.

— Где вы это взяли?

— Нашла после той ночи.

— Какой?

Варка сжала зубец в ладони.

— Когда Рогнеду уже считали утонувшей.

— Но она была здесь.

— Я этого не говорила.

— Варка.

Она посмотрела на дверь, за которой слышались шаги Малуши и голос Гориславы.

Времени почти не осталось.

Варка сунула зубец мне в руку и крепко сжала мои пальцы.

— Она за дверь цеплялась, когда её уже считали утонувшей.

Я не дышала.

— Кто был снаружи?

Варка отпустила мою руку.

— Этого я не видела.

— Но слышали?

Она отвернулась.

— Я слышала, как княгиня Рогнеда сказала одно слово.

— Какое?

Дверь в предбанник скрипнула.

Малуша вошла с чистой рубахой. За ней — Горислава, раздражённая и раскрасневшаяся от жара.

Варка резко взяла веник и снова стала обычной банщицей.

— Хватит стоять. Сядь, княгиня. Болезнь выпаривать пришли, не столбы подпирать.

Я сжала зубец гребня в кулаке так крепко, что он впился в кожу.

Горислава посмотрела на мою руку.

— Что у вас там?

Я спокойно опустилась на лавку и спрятала кулак под край ткани.

— Горячо.

— Что?

— В бане, боярыня. Горячо.

Она прищурилась, но спорить не стала.

Варка плеснула воду на камни. Пар взлетел густой стеной, закрыл нас всех — меня, Малушу, Гориславу, старую дверь с царапинами и след, который Рогнеда оставила перед смертью.

Но я уже знала: вторая жена не просто утонула.

Она просила выйти.

Она боролась.

И перед смертью успела назвать кого-то.

Или что-то.

Когда меня одели и вывели из бани, снег показался почти ласковым после жара. У ворот стояли двое дружинников. Один смеялся. Другой лениво чистил нож.

Малуша шла рядом и всё время поглядывала на меня.

— Госпожа, вы очень тихая.

— Думаю.

— Вот этого я и боюсь.

Я посмотрела на свою ладонь.

На коже осталась красная вмятина от костяного зубца. Сам зубец я спрятала в рукав.

Маленькая вещь.

Почти мусор.

Но мёртвые часто говорили именно так: не криком, а тем, что кто-то не успел выбросить.

— Малуша.

— Да?

— Узнай, кто был у бани в ночь смерти Рогнеды.

Она остановилась.

— Госпожа…

— Тихо. Не сейчас. Не прямо. Просто слушай.

Девушка побледнела, но кивнула.

За стеной детинца снова завыли волки.

Я оглянулась на баню. Пар всё ещё поднимался из-под крыши, белый и густой, будто дом выдыхал чужую тайну.

И мне показалось, что изнутри старой двери снова скребутся ногти.

Глава 11 Черноречская кровь

Святозар Черноречский прибыл на закате.

Я узнала об этом не от стражи и не от Малуши. Узнала по тому, как изменился дом.

В женском тереме раньше тоже было неспокойно, но тревога там жила привычная: тихая, домашняя, как мышь за печью. Теперь тревога стала иной. Острой. Нарядной. Женщины доставали лучшие платы, служанки бегали быстрее, Всеслава проверяла сундуки и кладовые, а Малуша дважды уронила гребень, пока заплетала мне волосы.

— Послы, — сказала она наконец, хотя я ещё не спрашивала.

— Чьи?

— Черноречские.

Рука у неё дрогнула, и шпилька больно кольнула кожу у виска.

Я перехватила её пальцы.

— Малуша.

Она замерла.

— Кто приехал?

Девушка не сразу подняла глаза.

— Святозар Бориславич.

Имя прошло по телу Милены холодной волной.

Я знала этот страх уже не как догадку. Он был телесный. Мгновенный. Ладони стали влажными, дыхание сбилось, в животе сжалось так, будто кто-то там резко затянул узел.

Не моя память.

Но её ужас.

— Он родственник Милены?

Малуша кивнула.

— Двоюродный брат вроде. Или ближе. Я роды ваши плохо знаю.

— Она его боялась.

Это не был вопрос.

Малуша отвела взгляд.

— Когда он говорил, госпожа всегда молчала.

— Многие молчат, когда говорят мужчины.

— Нет, — тихо сказала она. — Не так.

Я посмотрела в мутную медную пластину. На меня смотрела Милена Черноречская — бледная, тонкая, с закрытыми волосами и чужими глазами. Вчера после бани я спрятала зубец гребня Рогнеды в щель за печью, рядом с берестой Огнеславы. Теперь казалось, что тайники множатся быстрее, чем ответы.

Добрава. Рогнеда. Огнеслава. Ясна. Горький корень. Переписанная строка. Святозар.

Каждый день приносил новое имя, и каждое имя было не человеком, а дверью в темноту.

— Меня поведут к ним? — спросила я.

— Княгиня Яромира сказала: вы должны выйти в гридницу. Черноречье должно видеть, что вы живы.

— Как мило. Родственники приехали удостовериться, что товар ещё не испорчен.

Малуша побледнела.

— Не говорите так при них.

— Почему?

— Потому что они сами так думают.

Я запомнила.

Гридница встретила меня знакомым запахом дыма, мяса и мужской власти. Только сегодня пир был не шумным, а натянутым. За столами сидели люди Ратибора, бояре Стужи, несколько черноречских гостей в богатых тёмных плащах. Их одежда отличалась от местной: мягче ткань, тоньше отделка, больше серебра на поясах. Они привезли южную вежливость, под которой легко угадывался нож.

Ратибор сидел во главе.

Он был всё таким же неподвижным. Тёмное сукно, мех на плечах, рука на столе рядом с чашей. Но сегодня рядом с ним чувствовалась не только сила. Настороженность. Князь смотрел на гостей так, как смотрят на волков, которые вошли во двор на задних лапах и называют себя соседями.

Яромира сидела чуть поодаль, прямая, холодная. Всеслава стояла за её плечом.

И был он.

Святозар.

Я поняла это сразу, хотя никто его не назвал.

Он сидел ближе к середине стола, но держался так, будто место ему было у князя. Молодой, красивый, светло-русый, с открытым лицом и улыбкой, от которой у Милены внутри всё сжалось. Не грубый. Не страшный внешне. Наоборот — слишком приятный. Такие мужчины умеют говорить ласково даже тогда, когда ломают человеку жизнь.

Он поднялся, когда меня ввели.

— Милена.

Он произнёс имя тепло. Почти нежно.

Зал услышал родственную ласку.

А моё тело услышало приказ.

Я заставила себя не отступить.

— Святозар Бориславич.

Слова вышли сами. Значит, тело знало, как к нему обращаться.

Его улыбка стала шире.

— Жива. А нам говорили, что стужский холод едва не забрал тебя.

— Стужский холод тут не самое опасное.

Несколько стужских бояр переглянулись. У Ратибора чуть заметно изменился взгляд.