Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Одно имя выделилось само.

Огнеслава.

Сердце ударило в рёбра.

Я не потянулась к книге. Просто смотрела.

Климент понял, куда упал мой взгляд. Рука его напряглась.

Поздно.

Строка о смерти Огнеславы была темнее остальных. Чернила плотнее. Буквы чуть крупнее. И почерк другой.

Не весь текст.

Только одна строка.

Я видела такое в современных документах. Исправленная дата. Вписанная фраза. Подделка, сделанная аккуратно, но не тем человеком.

— Кто это писал? — спросила я.

Климент закрыл книгу.

— Записи княжьего дома не для женских глаз.

— Зато женские смерти почему-то для мужской руки.

Малуша едва слышно выдохнула.

Любомир тихо сказал у двери:

— Княгиня…

Но я уже не могла остановиться.

— Строка о смерти Огнеславы написана другой рукой.

Остромир побелел окончательно.

Климент смотрел на меня долго. Потом очень медленно убрал ладонь с книги, но не открыл её снова.

— После горячки у вас слишком острые глаза.

— Это не горячка.

— Я знаю.

Слова прозвучали тихо.

Но я услышала.

И Любомир, кажется, тоже.

Я медленно подняла взгляд.

— Что вы знаете?

Климент посмотрел на Малушу, потом на Любомира, потом на Остромира.

— Что женщину, которая ищет правду в чужом доме, надо либо остановить сразу, либо помочь ей так, чтобы никто не увидел.

— И что выбираете вы?

Он не ответил.

Вместо этого подошёл к маленькому столу у стены, взял свечу и поставил её перед иконой.

— Помолимся за Ясну Ратиборовну.

— Отец Климент…

— Сейчас — помолимся.

Это был отказ.

И одновременно — отсрочка.

Я встала рядом. Не потому, что знала молитвы. Не знала. Но Малуша рядом опустила голову, и я сделала то же. Климент говорил тихо, ровно. Слова были чужими, но в них было что-то человеческое: просьба о жизни ребёнка. В этом я могла участвовать даже без веры.

Пока он молился, Остромир стоял у стола и смотрел на закрытую книгу так, будто она сейчас заговорит против него.

После молитвы Климент повернулся ко мне.

— Я провожу вас до выхода.

Любомир выпрямился, но священник поднял руку.

— До дверей, дружинник. Дальше ваша забота.

Он подошёл ко мне ближе, будто хотел благословить. Малуша опустила глаза. Любомир отвернулся на полшага — достаточно, чтобы слышать не всё.

Климент сказал едва слышно:

— Иногда человека хоронят раньше, чем он умер.

Я не шевельнулась.

— Огнеславу?

Он посмотрел прямо на меня.

— Я этого не говорил.

— Но написали?

В его глазах мелькнул страх.

Настоящий.

— Не я один.

За спиной тихо скрипнула половица. Остромир стоял возле стола, сжимая пальцы так, что чернила размазались по коже.

Климент отступил.

— Вам пора, княгиня.

Я поняла: сегодня больше не получу ничего.

Но получила достаточно.

У выхода я оглянулась на книги.

Где-то там лежала строка, переписанная другой рукой. Возможно, не одна. Возможно, все смерти прежних жён были записаны так, как было удобно живым.

На крыльце церкви холод ударил в лицо.

Любомир пошёл рядом, молча. Малуша семенила за нами и время от времени тревожно оглядывалась.

Когда мы отошли от церкви, Любомир наконец сказал:

— Вы понимаете, что теперь у вас стало больше врагов?

— У меня и до этого был недостаток друзей.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Я остановилась на миг и посмотрела назад.

Малая церковь стояла в снегу тихая, почти беззащитная. А рядом, за чёрными столбами старого капища, ветер шевелил красные ленты. Две веры. Два способа молчать о смерти.

— Любомир.

— Княгиня?

— Кто последним видел Огнеславу живой?

Он не ответил сразу.

Слишком долго не ответил.

Потом улыбнулся — легко, привычно, почти беззаботно.

— Вот видите, княгиня. Я же говорил.

— Что?

— У нас вопросы живут недолго.

Он пошёл дальше.

А я поняла: этот вопрос уже кто-то задавал до меня.

И, возможно, именно за него Огнеславу похоронили раньше, чем она умерла.

Глава 10 Баня Рогнеды

После малой церкви меня ждали не вопросы.

Меня ждала баня.

Малуша сообщила об этом так осторожно, будто говорила не о горячей воде и берёзовых вениках, а о новом способе казни.

— Княгиня Яромира велела, — сказала она, раскладывая на лавке чистую рубаху. — После горячки надо смыть болезнь. И чужой глаз. И дурное слово.

— А если дурное слово внутри?

— Тогда лучше молчать, пока не выпарится.

Я посмотрела на неё.

Малуша вздохнула.

— Я стараюсь говорить как Всеслава. У неё все сразу слушаются.

— У Всеславы ключи. Это помогает.

Девушка чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной.

— В бане будьте осторожны.

Я уже начинала ненавидеть эту фразу.

— Там тоже нельзя говорить?

— Там как раз говорят больше всего. Оттого и опасно.

Баня стояла за женским теремом, ближе к задней стене детинца. Низкая, тёмная, с покатой крышей, из-под которой валил белый пар. Снег вокруг входа растаял и снова схватился ледяной коркой. Воздух пах дымом, мокрым деревом и берёзовыми листьями.

У двери ждали две женщины. Одну я не знала: молодая, красивая, с острым взглядом и так ровно сложенными губами, что сразу стало ясно — добрых слов от неё ждать не стоит. Другая была Варка.

Та самая старуха, которая встретила меня словами: «Дышит. Жаль».

Только здесь она выглядела иначе. В горнице она казалась ворчливой старой бабкой. У бани — хозяйкой порога между живым и мёртвым. Руки красные, жилистые. На поясе — связки трав, ножик, деревянный ковш. Глаза тёмные, цепкие.

— Привели, — сказала она. — Не развалилась по дороге?

— Пока нет.

Варка хмыкнула.

— Слово у тебя всё такое же дурное. Значит, жар из головы не вышел.

Малуша испуганно дёрнула меня за рукав, но я не ответила.

Красивая женщина рядом оглядела меня с головы до ног.

— Черноречская княгиня решила нас почтить? Или князь приказал отмыть перед новым позором?

— Горислава, — тихо сказала Малуша.

Так вот она какая.

Женщина, которой княжий плат, возможно, снился годами. И которую теперь раздражало, что плат достался мне — чужой, больной и явно неудобной.

— Если позор смывается водой, — сказала я, — в вашем доме должны топить баню каждый день.

Горислава вскинула брови.

Малуша сделала лицо человека, который только что мысленно лёг в гроб.

Варка коротко фыркнула.

— Внутрь. Обе. Пока языками дверь не протёрли.

В бане было жарко.