Город кошмаров - Б. Гринн

То, как уголки её губ слегка приподняты, как длинные тёмные ресницы отбрасывают паутинную тень под изумрудными глазами, как её тело замирает, пока мозг работает на пределе.

— Связь велела мне свернуть ему шею, — говорю я.

Её дыхание перехватывает, и она закрывает глаза, словно чтобы не видеть воображаемого мёртвого Джека, брошенного в углу прямо за моей спиной. Я ухмыляюсь.

— И я бы свернул.

Я хватаю её за талию и намертво вжимаю в себя. Связь вибрирует от контакта, словно изголодавшийся по ней зверь.

— У меня есть теория, что эти узы будут подсказывать мне, что именно тебе нужно, и ровно тогда, когда тебе это необходимо. Их единственная цель — боготворить тебя так, как ты того заслуживаешь.

Она резко распахивает глаза, дикие и голодные.

— Так позволь же мне.

ГЛАВА 7

ДЭННИ

Из-за постоянной жажды крови и, ну, его, мой разум не в состоянии сформулировать ни единой связной мысли. Счастье и душевный покой — это то, с отсутствием чего я давно смирилась после целой жизни, поглощённой горем. И всё же, после того как последние двадцать четыре часа мы неспешно изучали тела друг друга и упивались удовлетворением от того, что наконец-то сдались изголодавшейся связи, меня буквально убивает мысль, что я когда-то обходилась без этого. Без него.

Мы подходим друг другу. Не могу объяснить как или почему, но это так. Точно нечто такое, чего я никогда не испытывала ни с одним из своих предыдущих сексуальных партнёров. Мне всегда приходилось объяснять им, что делать и что мне нравится, от чего в девяти случаях из десяти пропадало всё желание. Нокс — другой; он был настолько на одной волне со мной, что время просто пролетело в тумане из крови и экстаза. Он предвосхищал каждую мою потребность ещё до того, как я сама осознавала, чего хочу.

Из-за этого безмятежного пузыря, в котором мы оказались, я пропустила рассвет — и напрочь забыла о том, что нахожусь в замке, полном кровожадных вампиров.

— Нокс? — сбивчиво выдыхаю я, пока его язык выводит круги по моему чувствительному клитору. Моя спина выгибается над кроватью, а пальцы сильнее впиваются в простыни.

— М-м-м? — Его язык кружит снова и снова. Мне требуются все крупицы самообладания, чтобы не расслабиться и не отдаться наслаждению.

— Нам нужно поговорить.

Нокс напрягается; его пальцы глубже впиваются в мои бёдра, когда он поднимает голову и встречается со мной взглядом, изо всех сил стараясь выглядеть недовольным.

Это моя любимая из его версий: растрёпанный, одурманенный сексом, покрытый потом и кровью.

— Хочешь поговорить сейчас? В смысле, прямо в эту самую секунду?

Я приподнимаюсь на локтях, вздёрнув бровь.

— Да, прямо в эту секунду.

Он закатывает глаза и со вздохом падает на спину. А это — моя самая нелюбимая из его версий: раздражительный, высокомерный и до краёв переполненный тайнами.

— Я всё ещё жду объяснений насчёт того, что произошло с Джеком. Почему всех так волнует, кто я такая и откуда взялась? Никому из других Фамильяров не уделяют столько внимания. Все на полном серьёзе думают, что я какая-то ведьма-ненавистница вампиров?

То есть я, конечно, ненавижу вампиров, но дело не в этом. Я кутаюсь в простыни и мысленно готовлюсь услышать то, что, надеюсь, окажется правдой. Нокс снова наваливается на меня сверху, крепко стиснув челюсти и обдумывая вопросы.

— Ну, для начала, есть… вещи… совершённые тобой, из-за которых их предположения могут оказаться правдой.

Я задумчиво склоняю голову набок.

— Ну? Не томи. Какие вещи?

— Способность не поддаваться чарам Цирка — это раз, — говорит он, загибая пальцы. — Затем тот случай, когда ты воспротивилась внушению одного из Великих, что, знаешь ли, не удавалось никому за всю историю вампиризма. О, и давай не будем забывать тот факт, что ты заявилась в наш Цирк Сновидений в полной боевой готовности, вооружившись свежезаточенными колами.

Я киваю и закусываю губу. Похоже, я и правда ворвалась сюда с кулаками наперевес. Но ничто из этого не вопит о принадлежности к ведьмам.

Словно в ответ на мои сомнения, Нокс добавляет:

— Кровь у всех закипает от того факта, что мы убили последних женщин из этой магической родословной. Я был там, когда это случилось. Видел всё своими глазами. И именно я обыскал дом после случившегося — там не осталось ни единого следа того, что в нём жил кто-то ещё. — Он неуверенно хмурится. — А я, поверь, делаю всё тщательно.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю ноги руками.

— Но это не могу быть я. Моя мама…

В горле пересыхает. Я редко говорю о ней вслух. Всякий раз, когда я упоминала её при тёте, эта богобоязненная святоша кричала, что моя мама получила по заслугам. Помню, как сидела в самой маленькой спаленке её дома и шёпотом пересказывала себе детские воспоминания. Записывала в дневник каждую мысль, лишь бы из страха не утратить воспоминания о маме навсегда.

— В чём дело? Ты словно витаешь в облаках.

Рука Нокса нежно касается моего лица. Этот жест застаёт меня врасплох, но я ловлю себя на том, что подаюсь навстречу. От его тёплой ладони по коже разбегаются искры.

Я вздрагиваю, осознавая, что ступила на совершенно неизведанную территорию. Я не из тех, кто заводит серьёзные отношения, у нас даже не было разговора о том, «кто мы друг другу». Узы лишь ободряюще гудят.

«Расскажи ему всё. Ты же знаешь, что и сама хочешь, чтобы он всё знал».

Я отмахиваюсь от разумного голоса в своей голове — ставшего таким сильным после того, как мы скрепили связь. Я пока не могу рассказать ему всю правду. По крайней мере, пока у меня не появится хоть какая-то твёрдая зацепка. Но я согласна с тем, что должна дать ему нечто иное: честность. Не хочу, чтобы он думал, будто я намеренно остаюсь для него закрытой книгой.

— Я ведь даже не рассказала тебе истинную причину, по которой оказалась здесь. С этим сложно, малость дерьмово и, хотя я хочу, чтобы мы были честны друг с другом, не знаю, готова ли сейчас довериться тебе полностью.

В его глазах мелькает грусть, от этого зрелища у меня внутри всё мгновенно сжимается и хочется взять свои слова назад.

— Это… справедливо, — говорит он, моргая. Стало видно, что он прячет эмоции. — В конце концов,