Город кошмаров - Б. Гринн

— Не хочу портить сюрприз сегодняшних празднеств, но скажу лишь, что тебе не стоит забывать: всё это — лишь иллюзия. Ты видела, как всё выглядело без магии в Цирке; по своей сути здесь всё в точности то же самое. Всё по-прежнему гниёт, а если присмотреться внимательнее…

Нокс тянет меня по дорожке к фонтану, но стоит нам подойти ближе, как от моего веселья и игривости не остаётся и следа.

— Это что… — начинаю я, сглатывая ком в горле.

— Ага. Фонтан из крови.

Не найдя, что ответить, я лишь открываю рот и подхожу ближе, чтобы разглядеть красную жидкость, бурлящую из четырёх труб в форме херувимов. Я ожидаю, что при виде крови жажда вспыхнет с новой силой, но, к моему удивлению, она всё ещё вызывает у меня глубокое отвращение.

— Чья это кровь? — спрашиваю я, прищурившись, глядя на херувимов. Кровь изящно льётся из их ртов, с плеском падая в главную чашу внизу.

— Смешанная, — отвечает Нокс. — Обычно от тех, кого не жалуют тут.

Я подхожу ближе; в этих херувимах есть что-то до боли знакомое. Глаза расширяются, когда я понимаю, в чём дело, и морщу нос.

— Это лицо твоего отца?

Нокс снова взрывается смехом. Я обхожу фонтан по кругу, с ужасом узнавая также лица Деймона, Бенедикта и Егора. Но не Нокса.

— А где твоё? — Я осматриваю оставшуюся часть фонтана на случай, если пропустила его. — Разве это не какое-то странное святилище Пятёрки?

Он издаёт звук, полный отвращения:

— А ты бы хотела, чтобы твоё лицо красовалось на чём-то настолько уродливом?

Я не могу удержаться от лёгкой ухмылки. Как это в духе Нокса.

— А что с ним не так? Тебя отталкивает кровь или цвет мрамора? Я заметила, что в твоей комнате преобладают тёмные тона, так что, полагаю, свято белый — не твоё. — Оттенок и правда ослепительный, яркий, как путеводный маяк. — О, я знаю! Может, тебе не нравятся эти их крошечные членики.

Нокс окинул меня таким взглядом, который ясно дал понять, насколько часто ему приходилось терпеть вид этих крошечных херувимских писюнов.

— Я даже не помню, чтобы отцу пришло в голову такое придумать. Прошло много времени с тех пор, как я участвовал в принятии решений здесь. Когда я перестал брать Фамильяров, мои отношения с отцом изменились.

Я поворачиваюсь к нему, переживая, не задела ли больную тему своими насмешками, но его лицо ничего не выражало, пока он разглядывал изваяния членов своей Пятёрки.

— Мне жаль, — говорю я, хотя толком не понимаю, за что извиняюсь.

Он пожимает плечами:

— У меня было больше века, чтобы переварить отцовские промахи, так что эта тема больше не терзает меня. Я сделал то, что сделал, чтобы наказать его. Это сработало, он страдал. — И что-то подсказывает мне, что на этом обсуждение окончено. — Продолжим?

Он закладывает левую руку за спину и жестом указывает на арку за фонтаном. Я бросаю последний взгляд на изваяние, задаваясь вопросом, насколько же сильной была их ссора, раз Киприан не включил собственного сына в подобные вещи.

По ту сторону арки дорожка сужается, уходя вглубь деревенского квартала. Угловатые верхние этажи зданий выступают по обеим сторонам, почти соприкасаясь друг с другом. Открытые балки из чёрного дуба пересекают выцветшую белую побелку, изгибаясь полумесяцами, обрамляющими каждое решетчатое окно. Архитектура прекрасна. Будто совершаешь шаг в прошлое. И я задаюсь вопросом, насколько же на самом деле древнее это место, или всё это — лишь причудливая иллюзия, как говорит Нокс? Чёрт, я ведь даже не знаю, сколько лет самому Ноксу.

По мере того как мы идём, из зданий появляется море любопытных красных глаз. От такого количества вампиров вокруг волоски на руках должны бы встать дыбом, но, держа Нокса за руку, я чувствую себя в безопасности. К тому же, теперь по моим венам течёт частичка его силы. Развеселившись, я делаю мысленную пометку: пока я здесь, надо бы проверить свои силы и надрать кому-нибудь задницу.

А затем внутри всё обрывается при мысли о том, чтобы оказаться где-то ещё. Если на то пошло — оказаться где угодно без Нокса. Мои приоритеты явно изменились.

Некоторые из вампиров, мимо которых мы проходили, низко кланялись, от чего стало как-то не по себе. Другие бросали на землю цветы перед нами. Кто-то смотрел на Нокса как на некоего бога. И он, как истинный высокомерный принц, упивался этим вниманием. Но были и те, кто скалился и обнажал зубы при нашем приближении. Интересно, почему?

— Что это они все делают? — спрашиваю я, когда мы проходим мимо чего-то, похожего на мясную лавку. Я не решалась заглянуть в окна, чтобы узнать, какие именно «животные» висят там на металлических крюках. От мысли об испорченном, гниющем человеческом мясе подумываю стать вегетарианкой.

— Они благодарят нас. — Нокс широко улыбается вампиру-мяснику, замершему в дверях, и кивает в знак признательности за его добрые слова.

— За что? — спрашиваю я на ходу.

— Ну, если бы я в конце концов не взял себе Фамильяра, магия окончательно бы исчезла. Они просто счастливы, что нам больше не придётся жить в тёмной пещере.

Я хмыкаю в знак согласия, хотя мысли и возвращаются к его словам о том, что он плохой парень… Теперь это уж точно не кажется так, но, возможно, сейчас не время для подобных разговоров.

— Вообще-то, технически это всё ещё пещера. Ваш замок в прямом смысле высечен в скалах.

Нокс смеётся.

— Да, но теперь снова есть солнечный свет, причём магический, который нас не сожжёт. Ты хоть представляешь, каково это — год за годом наблюдать, как угасает солнечное тепло? К тому же не все наши низшие вампиры пьют человеческую кровь. Некоторые из них придерживаются строгой животной диеты. Но без солнца и дождя ничего не росло.

— Низшие вампиры? Ты имеешь в виду обычных, нормальных людей?

Он снова смеётся. Господи, обожаю этот звук.

— Да, обычных, нормальных людей.

Пока мы проходим мимо других вампиров, двигающихся так, будто они очнулись от долгого сна, на меня обрушивается осознание реальности. Побочные эффекты угасающей магии — целиком и полностью дело рук Нокса. Он был настолько ослеплён собственными проблемами и жаждой мести, что даже не задумался о последствиях, которые его поступки обрушат на его же народ — поступки, которые совершенно не укладываются у меня в голове. Неприятное, тягучее чувство в животе удерживает от вопроса, зачем он вообще пошёл на такие крайности, ведь он обрёк на страдания и самого себя наравне