Неверный выбор генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Горничная попятилась, глаза расширились от паники. В ее руках был ворох грязного белья.

— Я… я не знаю, милорд. Я принесла строго по рецепту. Как приказали в покоях лекаря. Бумага приложена…

Я замер.

Взгляд упал на наклеенный на стекло ярлык. Имя ректора. Печать. Всё верно. Значит, не зелье изменилось. Значит… Я снова взял флакон. Вдохнул остатки запаха.

То зелье пахло специями и ванилью. А это… это какой-то старой плесневелой тряпкой.

Я вспомнил.

Ваниль. Тонкая, едва уловимая нота, перебивающая горечь трав и металлическую кровь магии.

Хелен.

Она сама что-то подмешивала. Каждый раз. Пока я плевался и оскорблял ее, пока называл предательницей, она стояла у этого стола, разбавляла мою горечь, добавляла каплю меда, каплю ванили, чтобы мне было легче глотать жизнь. Маленький, тихий акт заботы, спрятанный от моих глаз. Спрятанный от моего яда.

Горло сжало так, что дыхание перехватило. Я отвернулся к окну, чтобы горничная не видела. Глаза застила пелена, горячая и колючая. Не от боли. От осознания. Она любила меня. По-настоящему. Даже когда я был чудовищем. Даже когда не заслуживал ни капли тепла. Она лечила не только тело. Она лечила меня самого, пока я не знал об этом.

Глава 20. Дракон

Глава 20. Дракон

— Тогда я подожду, когда Хелен сделает мне зелье нормальным, чтобы его можно было пить! — заявил я, отставляя флакон с такой силой, что стекло звякнуло о поднос.

Горничная замерла, побледнев до цвета простыней. Её пальцы нервно теребили край фартука.

— Мисс Хелен… Она не придет, милорд, — произнесла она тихо, опустив взгляд в пол. — Она получила расчет…

Мир качнулся. Не от слабости. От удара, который пришелся точно в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких.

— Что?! — рванулся я вперед, но ноги предательски подкосились. Я удержал равновесие, вцепившись в спинку кресла. Костяшки пальцев побелели. — Неужели ба Эвриклея и Хальдор уволили её? За что?

Не дожидаясь ответа дрожащей девчонки, я развернулся и направился в гостиную.

Слабость всё ещё сковывала мышцы, делая каждый шаг похожим на борьбу с вязкой тиной, но адреналин гнал меня вперед, заглушая боль непривычки в суставах.

Дверь в гостиную распахнулась с глухим стуком.

Бабушка Эвриклея сидела за низким столиком, держа в руках тончайшую фарфоровую чашку.

Дедушка Хальдор дремал в своем любимом кресле, но стоило мне переступить порог, как его веки взметнулись вверх.

Хищный, оценивающий взгляд старого дракона скользнул по мне, фиксируя каждое движение, каждую дрожь. Эти секунды я знал с детства: сейчас он оценивает угрозу. Но через мгновение напряжение в его плечах спало, взгляд стал прежним — тяжелым, но родным.

— Дорогой Дитер!

Бабушка вскочила так резко, что чай расплескался на блюдце. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы облегчения и страха.

— Ты… Ты стоишь! Ой, тебе не тяжело? Может, присядешь? Сирикс, принеси подушки!

Я проигнорировал её попытку усадить меня. И даже растерянного дворецкого, который прибежал на крик.

Мой голос прозвучал хрипло, но твердо, разрезая уютную тишину комнаты.

— Зачем вы её уволили?

Эвриклея моргнула, словно не расслышала. Она медленно поставила чашку на стол, её руки слегка дрожали.

— А, ты про Хелен? — уточнила она. — Дорогой, её никто не увольнял. Она сама попросила расчет.

Слова повисли в воздухе, абсурдные и невыносимые.

— Сама? — переспросил я, чувствуя, как внутри разливается холод. — Расчет?

Слуги, наоборот, стремились попасть и закрепиться в богатом доме. К тому же жалование здесь было очень солидным!

Глава 21. Дракон

Глава 21. Дракон

— Мы уговаривали её остаться, — продолжила бабушка, подходя ко мне и пытаясь взять за руку. Я отдернул ладонь. Она вздохнула, принимая отказ. — Хотя бы отдохнуть. Она заслужила покой после этих шести месяцев кошмара. Я предлагала ей остаться не как служанке. А как… дорогой гостье. Я даже собиралась отвезти её в город, выбрать ткани, заказать портному лучшие платья. Девочка ходила в одном и том же сером платье, стертом до дыр. Я хотела, чтобы она почувствовала себя женщиной, а не тенью.

— Угу! — донеслось из кресла. Глубокий звук, подтверждающий каждое слово.

Бабушка опустила глаза, и я впервые увидел в них не силу, а растерянность старой женщины, которая не смогла спасти семью от раскола.

— Да, дедушка прав. Я сказала ей… что мы были бы рады видеть её нашей… невесткой, — выдохнула она. — Но она отказалась. И попросила расчет.

Эти слова обрушились на меня, как обвал камней в шахте.

— Отказалась? — мой голос сорвался. Я вцепился в спинку кресла, на котором только что сидела бабушка, чтобы не упасть. — Она отказалась стать герцогиней Моравиа? Отказалась от нарядов? От… меня?

— Да, — кивнула Эвриклея, и в её тоне звучала горечь. — Я её понимаю, Дитер. Она столько натерпелась от тебя за эти полгода. Ты плевал в неё. Бросал тарелки. Называл грязной служанкой. Ты измывался над ней, оскорблял каждый день, пока она спасала тебе жизнь.

Каждое слово било больнее, чем проклятие. Нет, она не спит где-то в доме. Она не ждет, когда я приду в себя. Она ушла. Сбежала. От меня. Навсегда.

— Угу! — снова произнес старик. На этот раз в его голосе звучало осуждение.

— Согласна, — вздохнула бабушка, садясь обратно. — Он сам виноват. Болезнь — болезнью, но надо было быть мягче, если она ему дорога… К тому же, она сказала, что у тебя есть… невеста. Это правда, Дитер?

Вопрос повис в тишине. Я не успел сообщить о помолвке. Если скромное предложение возле портрета ее майора, перевязанного черной лентой, можно было назвать «помолвкой».

Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Они были сильными. Способными держать меч. Способными крошить камни. Но не способными удержать одну единственную женщину, которая мне была так нужна.

И в этот момент я понял, почему она ушла. И почему я должен отпустить её.

Хелен… Она была лучшей сиделкой. Не потому что любила меня. А потому что у неё было большое, слишком большое сердце. Такие люди, как она, смотрят на умирающих с той самой «профессиональной» любовью. Они сочувствуют. Они понимают боль одиночества. Они утешают, обнадеживают, шепчут слова надежды, потому что это их работа — вытащить пациента из лап смерти любой ценой.

То, что я принимал за чувства, за искру в её глазах, было лишь отражением её собственной человечности. Она спасала меня не как женщина мужчину, а