Твой выбор, детка - Александра Ветрова

— Саша.

— Не спится?

— Ты почему не приходишь?

Он обернулся.

— Потому что ты ещё не готова.

— Откуда ты знаешь?

— Ты спишь в футболке. Не той шёлковой, что носила раньше. Ты закрываешь дверь в спальню, хотя раньше оставляла открытой. Ты не прикасаешься ко мне случайно, а когда я прикасаюсь — замираешь. Три года одиночества, Лиза. Я понимаю, это оставляет следы.

Я подошла ближе. Встала рядом. Он пах кедром и табаком — его гель для душа, его сигареты (он снова курил, я знала, но не ругалась).

— А если я скажу, что готова?

— Я не поверю. Пока ты сама не докажешь.

— Как?

Он повернулся ко мне лицом. Взял мою руку, прижал к своей груди — сердце билось часто, гулко, как у загнанного зверя.

— Сделай первый шаг, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Я устал бояться, что сделаю больно.

Я посмотрела на его губы. На скулы. На шрам над бровью — он появился недавно, я не спрашивала откуда. На всё лицо, которое три года снилось мне по ночам.

Я потянулась и поцеловала его сама.

Сначала осторожно — пробуя, вспоминая. Потом смелее. Он не отвечал, просто стоял, позволяя мне исследовать его губы, заставляя меня вести. Мой первый шаг, чёрт возьми. Я никогда не была инициатором.

— Саша, — прошептала я в его губы. — Пожалуйста. Обними меня.

Он зарычал. Не метафорически — по-настоящему, низко, из груди. Схватил меня за талию, прижал так, что захрустели рёбра, и поцеловал в ответ — жадно, как голодный, как человек, который три года не пил, и вот перед ним родник.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и понёс в свою комнату. Не в мою. Свою. Где пахло им, где на тумбочке стояла моя фотография (я даже не знала, где он взял эту старую, пятилетней давности — с моря, где я ещё была беззащитной, ещё верила, что он меня видит).

Он уложил меня на кровать, навис сверху. Глаза блестели в темноте.

— Ты уверена?

— Да, — сказала я. — Теперь да.

Он раздевал меня медленно, как будто изучая заново. Каждый сантиметр кожи — пальцами, губами, дыханием. Я дрожала, но не от холода. Три года я не знала прикосновений. Три года моё тело помнило только его. И вот он — живой, горячий, осторожный, какой-то новый.

— Ты изменилась, — прошептал он, целуя шрам на моём боку (кесарево, Мира не хотела выходить). — Твоё тело — это карта. Здесь Мира родилась. Здесь я не был. Но теперь я выучу.

— Саша, пожалуйста…

— Что, детка? — вырвалось у него. Он замер. — Прости, привычка.

— Не проси. Мне нравится.

Он усмехнулся в темноте. Наклонился, прошептал в губы:

— Твой выбор, детка.

И в ту ночь он выбирал меня. Медленно, почти нежно, с таким вниманием к каждому моему вздоху, что я плакала — от счастья, от облегчения, от того, как это было правильно.

После я лежала на его груди, слушала сердце, ровное теперь, и думала: три года назад я боялась, что он не заметит меня.

Он заметил. Он выучил наизусть. Даже тот шрам, о котором я сама забывала.

— Саша, — сказала я в темноту.

— М?

— Я люблю тебя. Не просила ничего взамен. Просто знай.

Он поцеловал меня в макушку. Долго. Молча. И я чувствовала, как его сердце бьётся быстрее.

— Я тоже, — сказал он. — Всегда. Даже когда ненавидел. Я люблю тебя, Лиз. И нашу дочь. И эту квартиру. И твой ужасный линолеум. И всё, что ты делаешь.

— Линолеум ужасный, согласна.

— Завтра купим паркет, — пообещал он. — Настоящий. Потому что ты теперь будешь жить в доме, где всё настоящее. Включая меня.

Я уснула под стук его сердца. И мне снилась Венеция.

Глава 15. Венеция

Мы поженились через месяц в Венеции. Как он и хотел три года назад.

Мира была подружкой невесты — в белом платье с бантом и в короне из живых цветов. Она бегала по пирсу, кричала чайкам «я выхожу замуж за папу» и требовала мороженого до церемонии.

Марина была свидетельницей. Андрей — шафером. Моя мать плакала в уголке и говорила, что «у Лизки наконец-то крыша над головой». Саша не обижался. Он обнял её перед церемонией и сказал: «Спасибо, что не выгнали её. Спасибо, что растили Миру. Я ваш должник». Мать расплакалась ещё больше.

Церемония была на террасе отеля, выходящей на Гранд-канал. Солнце садилось, вода была розовой, как у Марка Шагала. Саша ждал меня в белом костюме — без галстука, с распахнутым воротом. И улыбался. Так, как не улыбался никогда — открыто, счастливо, беззащитно.

Я шла по белому ковру, держа Миру за руку. Она несла букет (меньше её, но она справлялась гордо) и на каждом шаге кричала: «Мам, ты красивая!» Гости смеялись.

Саша смотрел. На меня. Только на меня. В его глазах были слёзы. Чёрт возьми, в глазах генерального директора с двухмиллионным состоянием стояли слёзы, и он даже не вытирал их.

— Ты пришла, — сказал он, когда я встала напротив.

— Ты ждал.

— Три года. Но это того стоило, — сказал он. — Каждая минута.

Мэр (или кто там вёл церемонию на итальянском) говорил что-то про любовь и верность. Я не слушала. Я смотрела на Сашу. На его шрам над бровью. На кольцо, которое он надел мне три года назад, которое я носила теперь на безымянном. На его руки — длинные, сильные, сжимающие мои.

— Обменяйтесь клятвами, — сказал переводчик.

Саша начал первым. Он достал из кармана листок — мятый, исписанный от руки.

— Лиза, — сказал он, и голос его сорвался. — Я обещаю замечать тебя. Каждый день. Даже когда буду занят. Даже когда буду зол. Даже когда буду бояться. Я обещаю быть отцом Мире. Настоящим. Ты лишила меня пяти лет, но я не лишу её следующих пятидесяти. Я обещаю не называть тебя «детка», если ты не попросишь. Но если попросишь — буду называть. Шёпотом. На ухо. Только для тебя.

Он перевёл дух.

— Я обещаю, что наша дочь никогда не увидит нас врагами. И я обещаю, что если ты снова уйдёшь — я пойду за тобой. Даже на край света. Даже если ты будешь прятаться. Потому что ты — мой выбор. Единственный. На всю жизнь.

Он заплакал. Я заплакала. Мира заплакала, хотя не поняла