Твой выбор, детка - Александра Ветрова

— Тогда почему ты не смотришь так на меня? — спросил Андрей из отдела продаж, и все снова засмеялись.

Саша не ответил.

В тот же день он вызвал меня к себе. Кабинет, шторы опущены, на столе — два стакана и бутылка виски.

— Закрой дверь, — сказал он.

— Это неудобно.

— Лиза.

— Александр Сергеевич.

— Я сейчас сорвусь, — сказал он спокойным, слишком спокойным голосом. — Я сидел на этом стуле три года и убеждал себя, что ненавижу тебя. Что ты поступила как последняя сука. Что я никогда не прощу. А потом ты пришла. Своим запахом, своими глазами, своей ложью про «шапочное знакомство». И я понял, что не могу ненавидеть. Я хочу трахнуть тебя прямо на этом столе, Лиза. Хочу сорвать с тебя этот офисный костюм и вспомнить, как ты стонешь, когда я целую тебя ниже талии. Хочу, чтобы ты кричала моё имя, как раньше. А потом — я хочу, чтобы ты ответила на один вопрос. Один. И тогда я, возможно, смогу дышать.

Он встал. Подошёл ко мне. Взял за талию — крепко, почти больно — и прижал к себе.

— Скажи. — Его голос был хриплым, сорванным. — Скажи, что у тебя есть муж. Что ты любишь другого. Что я тебе отвратителен. Скажи что угодно, но дай мне причину остановиться. Потому что если ты не скажешь — я не остановлюсь.

Я дрожала. Всё моё тело дрожало, потому что я хотела его так же сильно. Потому что три года одиночества, три года холодных простыней, три года его запаха в моём геле для душа — всё это сводилось к одной минуте.

— У меня нет мужа, — прошептала я. — Нет никого. И ты мне не отвратителен. Но я не могу.

— Почему?

— Потому что если мы сейчас переспим — ты решишь, что всё простил. А я не могу принять твоё прощение, пока не скажу правду. А правда… — Голос сорвался. — Правда уничтожит тебя.

Он замер. Потом медленно, очень медленно отпустил меня. Отошёл к окну, повернувшись спиной.

— Уходи, — сказал он глухо. — Уходи, пока я не передумал.

Я ушла. Потому что если бы я осталась — я бы рассказала всё. И разрушила бы и его, и себя, и Миру.

В ту ночь я не спала. Сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела на фотографию Миры — ту, где она в костюме зайчика на утреннике.

Ей пять лет. У неё аллергия на арахис. Она любит зелёный цвет и ненавидит манную кашу. Она не умеет завязывать шнурки, но умеет читать по слогам, потому что я учила её каждый вечер.

Она — моя жизнь. И я не имею права рисковать ею.

Но если я не скажу Саше правду, как он сможет стать её отцом? А если я скажу — как он сможет меня простить?

Я посмотрела на телефон. Часы показывали 2:47 ночи.

Написала ему одно сообщение:

Я: Приходи завтра в 19:00 на Лиственную, 17, кв. 48. Я расскажу тебе всё.

Он ответил через минуту:

Саша: Я буду.

Я выключила свет. Легла рядом с Мирой, обняла её тёплое, пахнущее детством тело и закрыла глаза.

Завтра всё изменится. Хорошо или плохо — неизвестно. Но выбора больше не будет.

«Твой выбор, детка», — сказал он.

Мой выбор — правда.

Даже если она убьёт ту любовь, которую я всё ещё ношу в себе.

Глава 9. Правда

Он пришёл ровно в семь.

Я смотрела в глазок, и сердце колотилось где-то в горле. Саша стоял на лестничной клетке — без цветов, без пакетов, без привычной бронированной уверенности. В джинсах, в простом свитере, с мокрыми волосами (только из душа? Или его тоже трясло?). Он смотрел прямо в дверь, будто видел меня сквозь замочную скважину.

Я открыла.

— Проходи.

Он шагнул внутрь. Остановился в прихожей, осматриваясь. Маленькая квартира. Дешёвый линолеум. Платяной шкаф с отколотым углом. На вешалке — Мирина курточка с единорогом. На обувной полке — её розовые резиновые сапоги. Детский мир, ворвавшийся в его холостяцкую реальность.

— У тебя… — Он запнулся, сглотнул. — У тебя действительно есть ребёнок.

Не вопрос. Констатация.

— Да.

— И он мой.

Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной — нужна была опора.

— Ей пять лет. Её зовут Мира. Она родилась через восемь месяцев после того, как я ушла. Здорова, умна, иногда невыносима. Она похожа на тебя.

Саша медленно опустился на корточки, снял с вешалки Мирину курточку и прижал к лицу. Я видела, как дрожат его плечи. Он не плакал — мужчины не плачут, особенно такие, как Саша. Но он дышал этой курткой, пахнущей детским шампунем и печеньем, и мир рушился в его руках.

— Как ты могла? — спросил он глухо, не поднимая головы. — Как ты могла скрыть от меня собственного ребёнка?

— Я думала, ты не захочешь её.

Он поднял голову. В глазах была такая ярость, что я отшатнулась.

— Не захочу? — повторил он шёпотом, в котором сквозила сталь. — Я купил кольцо, Лиза. Я хотел на тебе жениться. Я выбирал свадебное путешествие, пока ты… что ты делала? Паковала чемодан, чтобы сбежать и украсть у меня дочь?

— Я не крала. Я защищала.

— От кого? От меня?!

— От тебя, каким ты был! — крикнула я. — Ты работал по восемнадцать часов, ты забывал, что я рядом, ты смотрел сквозь меня, будто я — предмет мебели. Я боялась, что ты будешь так же смотреть и на неё. Что она вырастет с отцом, который не замечает её, потому что всегда занят. Что я буду одна воспитывать двоих детей — и тебя в том числе!

Он встал. Куртка упала на пол. Сажа поднял её, аккуратно повесил обратно — это движение было таким бережным, таким не его, что у меня защемило сердце.

— Ты не дала мне шанса, — сказал он уже спокойно. Тихая ярость страшнее громкой. — Ты решила за нас обоих. Ты выбрала для меня, каким отцом я буду. Ты украла у меня первый шаг, первое слово, первый смех. Пять лет, Лиза. Пять чёртовых лет.

— Я знаю.

— Знаешь? — Он усмехнулся, и в этой усмешке горечи было больше, чем во всех его прошлых насмешках. — Если бы я узнал о ней через год, я бы… я не знаю, что бы я сделал. Но я имел право попытаться. Стать отцом. Быть хотя бы рядом. А ты забрала это право. Ты, которая так