Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

в их с Тедом спальне. Перед самым рассветом, когда Лондон только начинал просыпаться, я положил букет на свою подушку, а сам покинул дом, превратившись в ворона, сел на подоконник и замер в ожидании. Наконец я увидел, как еще сонная Мэган вдруг замерла, заметив розы. Она осторожно взяла букет и обняла его с той же нежностью, с какой обычно обнимала меня. Это зрелище умиляло до дрожи в крыльях.

Днем к нам заглянули Ричард и Джеффри. Они все еще не оправились от трагедии, потрясшей их семью, – это читалось во взглядах, в едва заметных паузах между фразами, но оба старались держаться, демонстрируя бодрость и невозмутимость, словно надели маски поверх боли.

Мы рассказали Мэган правду о Томасе после ее возвращения домой, когда убедились, что она достаточно окрепла. Да, было тяжело. Воспоминания о том болезненно отзывались в ее глазах, и потому мы, не сговариваясь, больше не касались этой темы. Ни одна из душевных ран не заживает от лишних прикосновений.

Ричард и Джеффри привезли Мэган подарок – элегантное золотое колье и серьги с топазами, нежные, как сама именинница. Они пили чай с тортом и пирожными, говорили о пустяках, делая вид, что все в порядке. Через пару часов они вежливо попрощались и уехали, оставив после себя легкий аромат парфюма и горькое послевкусие скрытой печали.

Однажды в пернатые часы я, как и планировал, наведался в особняк Фарреллов. Любопытство, тревога и долг заставили меня посмотреть, как они там после всего. Ветка старого вяза стала моим наблюдательным пунктом.

Антидепрессанты, назначенные Мэри, увы, не производили особого эффекта. Она не покидала постель, бесконечно перелистывая старый фотоальбом, наполненный образами маленького Томаса – безмятежного, еще не отравленного внутренними демонами. Слезы безостановочно текли по ее щекам. От той благородной и безупречной леди, с которой мы познакомились в феврале, не осталось и тени. Исхудавшая, осунувшаяся, за один месяц она стала будто на десятилетие старше. Сердце мое щемило от жалости.

Джеффри… Что ж, тут надо отдать должное – парень оказался достойным. Он много времени проводил с матерью, не оставлял ее одну, старался вернуть в обыденность хоть каплю света. Он переживал, без сомнения, но не падал духом, не терял лица, не позволял себе утонуть в горе. Он держался. Из всей этой семьи он оказался самым стойким.

Ричард же пытался залечить раны работой. Снова и снова брался за дела, лишь бы не слышать тихие всхлипы жены. Рядом с Мэри он чувствовал себя страшно беспомощным. Помочь он ей никак не мог – ни словами, ни поступками. Он знал: против такой боли бессилен любой человек, даже если у него самое доброе сердце. Ее горе не лечится поддержкой, только время способно его исцелить.

Но прости, дневник, как это у меня обычно бывает – понесло в сторону. Вернемся ко дню рождения Мэган.

Вечером, когда я вернулся домой, у меня в руке был маленький бархатный футляр. Я вручил ей подарок. На этот раз – особенный, сделанный на заказ. Золотая цепочка, а на ней – золотая подвеска в виде ворона, с выгравированной на крыле надписью: «Твой навеки».

Дневник, видел бы ты ее глаза. В них было столько счастья, столько нежности, столько любви, что мне захотелось остановить время. Она прижала кулон к губам, как будто это была не просто безделушка, а оберег, ее личное солнце.

– Я никогда с ним не расстанусь. Никогда, – сказала она. – Ни с ним, ни с тобой. Это самый лучший подарок в моей жизни. Самый дорогой.

Я был очень рад.

Мэган чувствовала себя уже достаточно хорошо – настолько, что мне пришлось немало потрудиться, чтобы не пустить ее обратно в бой, а именно – в ресторан. Арлайн и Тед вернулись в Америку несколько дней назад, и мы снова остались вдвоем. Едва за ними закрылась дверь, как Мэган с самым невинным видом заявила, что с завтрашнего дня она возвращается на работу. На полном серьезе, глазом не моргнув. Я, конечно, попытался выторговать еще хотя бы пару недель домашнего режима. Аргументы привел веские, с примерами, графиками и прогнозами врачей – все без толку. Тогда пришлось прибегнуть к ее же методам: пригрозил, что прикую к кровати наручниками или в крайнем случае запру на ключ в квартире как особо ценное сокровище. Что уж там, дневник, мы даже слегка повздорили. Представляешь? Впервые за все это время говорили на повышенных тонах. Но я стоял на своем. Сказал, что мое слово – закон. Две недели дома – и никаких «но».

После бурных дебатов заключили перемирие: еще неделя полного отдыха, а затем мягкий режим: не более пяти часов в день, с двумя выходными в неделю, без права на переработки и без вечерних смен, под моим чутким контролем. Она, конечно, закатила глаза, но согласилась. А я, кажется, впервые почувствовал себя победителем в этом неравном бою с ураганом по имени Мэган. Потому что хочу тебе сказать, дневник, что отвоевать неделю домашнего режима и этот компромиссный график – это, знаешь ли, все равно что выбить независимость Шотландии у британской короны. Задача была не из легких, но я справился.

Позавчера я удостоился великой чести – познакомился с друзьями Мэган. Да-да, дневник, представляешь? У нее, оказывается, есть друзья. Настоящие, живые, с именами и биографиями. До встречи со мной она встречалась с ними строго по расписанию – раз в три недели. В основном их встречи проходили, как и положено в этой стране, в местных пабах с элем и разговорами о погоде, которой все недовольны, но которой гордятся. С некоторыми она дружит со школьной скамьи, но большинство – университетские. С тех пор как в ее жизни появился я, да еще к тому же переехал в Лондон, на встречи с друзьями у нее перестало хватать времени, разве что кто-то из них заглядывал к ней на ланч в ресторан – по гастрономическим и душевным причинам.

Меня, кстати, от них она тоже скрывала. Думаю, не рассказала бы и теперь, если бы одна из ее подруг вдруг не решила выйти замуж и по старой доброй традиции не позвала Мэган на свадьбу в качестве подружки невесты. А та, в свою очередь, наконец-то призналась, что придет не одна. Та-дам!

Мэган отправилась днем в церковь на торжественную церемонию, а потом – в Кент, где проходило собственно празднование. Всего час езды от Лондона, но по ее наряду и макияжу можно было подумать, что она отправляется в Венецию на