Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

дом дворянина?! Да ещё в опочивальню с утра пораньше?! Крашевский, вы окончательно сошли с ума?! Если так жаждете дуэли, то извольте поступать по правилам! Присылайте секундантов!

— Секунданты приходят к человеку чести, Сергей Алексеевич, — невозмутимо ответил Фёдор, и в его глазах промелькнуло презрение. — А к государственным преступникам и фальшивомонетчикам наведываются приставы Тайной экспедиции.

— Что вы несёте?! — пробормотал побледневший Пушнов, но тут же перешёл в наступление: — Вы ответите перед генерал-губернатором за сии оскорбления!

— Хм. Это вряд ли. Отвечать придётся вам, сударь, — не моргнув глазом, парировал Крашевский и, повернув голову к коридору, звучно кликнул: — Семёнов! Нашёл?

— А как же, ваше высокоблагородие! — раздался довольный бас, и в спальню вошёл крепкий усатый унтер-офицер, бережно удерживая в руках массивный деревянный сундучок, окованный потемневшим металлом. — Всё здесь, в целости, как вы и указывали!

Пушнов, не мигая, уставился на руки полицейского, удерживающие тот самый ларец, который накануне принёс в дом граф Стромин. «Чёрт! Из-за этой чертовки Лещинской я совсем потерял голову. Как я мог позабыть о нём! — в панике соображал он. — Надо было спрятать штампы в подпол! А я… Вот дурак!»

— Это... Это чудовищная ошибка! Это не моё! — решив до последнего отрицать очевидное, истошно закричал Пушнов, лихорадочно ища глазами путь к спасению. — Я лишь вёз сувениры из Вены! О! Это всё происки моих врагов!

— Господин Пушнов, глупо отпираться, когда доказательства у нас в руках, — ледяным тоном оборвал его Крашевский.

— Нет! Я здесь совершенно ни при чём! Это всё Стромин! Старик вчера притащил мне этот окаянный ящик! Да! И у меня есть тому свидетели! Графиня Лещинская! Она подтвердит каждое моё слово!

— Как низко приплетать к преступному делу имя дамы и пытаться опорочить её репутацию, — недобро прищурившись, процедил подполковник.

— Порочить?! Ха! Да вы же сами вчера среди ночи застали её в моих покоях!

— Хватит! — гаркнул Крашевский. — Лучше одевайтесь! Или вы хотите, чтобы конный конвой вёз вас через всю Москву в одном исподнем?!

— Признайтесь, это ваша месть за то, что прекрасная графиня предпочла меня вам?! — захлёбываясь злобой, воскликнул Пушнов, всё же торопливо натягивая панталоны и рубаху. — Крашевский, до чего же вы жалки! Над вами будет потешаться вся первопрестольная! Мой брат это дело так не оставит! Я дойду с жалобой до самого генерал-губернатора! Вы ещё горько пожалеете! За каждую секунду моего унижения вы ответите головой!

— Жалеть придётся исключительно вам, — раздался чистый, мелодичный голос, и в проёме дверей возник женский силуэт.

Одетая в строгое тёмное платье, Дарёна неспешно вошла в опочивальню и воззрилась на застывшего от изумления Пушнова так, словно перед ней ползало мерзкое насекомое.

— И отвечать за содеянное придётся тоже вам, Сергей Алексеевич. За каждое гнусное преступление, что вы успели натворить в своей никчёмной жизни.

— Вы-ы-ы?! — задыхаясь, прохрипел Пушнов, и его губы перекосились в кривой улыбке. — О чём вы толкуете, графиня? Помилуйте... Вы же сами вчера были со мной! Мы пригубили вина... Презабавно провели время… играли в карты... Всё происходило по взаимному согласию! Вы добровольно пошли со мной в спал...

— Молчать! — рявкнул Крашевский, рванув из ножен шпагу, и сталь зловеще звякнула в утренней тишине.

— Ах да, простите великодушно, — насмешливо покосившись на подполковника, процедил Пушнов, тщетно пытаясь вернуть себе былую вальяжность. Он вновь повернулся к Дарёне: — Графиня, неужели вы так обиделись за мой вчерашний выигрыш? Право, это всего лишь превратности судьбы.

— Судьба, сударь, всегда возвращает долги, — глядя ему прямо в глаза, произнесла Даша. — Особенно кровавые долги, пахнущие гарью.

Ловелас на секунду нахмурился, явно не понимая подтекста её слов.

— Ну что вы, сударыня... Поверьте, при следующей встрече я с превеликим удовольствием дам вам отыграться!

— Право, не стоит, — усмехнулась она. — Вчера я просто позволила вам выиграть.

— Позволили?! — глядя на совершенно чужую, незнакомую ему женщину, Пушнов окончательно растерялся. В её глазах более не осталось ни капли прежнего кокетства, ни светского жеманства, они казались бездонными и холодными, как сама смерть. По спине повесы пробежала липкая дрожь. — Я... Я не понимаю... — он лихорадочно перевёл взор на Крашевского, затем снова на Дашу, и вдруг его лицо побелело: страшная догадка пронзила его затуманенный разум. — Графиня... Так вы — агент Тайной экспедиции?! Ищейка сыскной части в благородных шелках?! — воскликнул он, судорожно хватая ртом воздух.

Дарёна подошла к нему почти вплотную и с вызовом взглянула в его побелевшее лицо:

— Я та, кто выжила в огне, который вы без жалости разожгли шесть лет тому назад, — Даша подняла руку, демонстрируя перстень. — Посмотрите на этот камень, Сергей Алексеевич. Мой отец сделал его для меня. Но вы решили, будто чужая жизнь стоит дешевле вашего карточного долга.

Губы Пушнова дрогнули, а в его глазах, наконец, появился первобытный страх.

— О чём вы... — сипло пролепетал он.

— О доме ювелира Золотарёва...

— Золотарёва?! Но при чём тут я?!

— При чём? — она одарила его столь желчной улыбкой, что колени кавалера сделались ватными. — Да, Сергей Алексеевич, пожар унёс жизнь моего отца, но он не стёр мою память. Вы думали, будто играете в кошки-мышки с богатенькой вдовушкой? Нет. Вы играли с сиротой, чьё имя поленились узнать в тот вечер, когда поджигали мой дом.

— Так вы... та самая дочь ювелира?! — выдохнул он и, с трудом сглотнув вставший в горле ком, растерянно замолчал.

— Да. Та самая, — она усмехнулась. — Отец научил меня ценить подлинное, а выживание на Трубной площади научило меня видеть фальшь. И ты, Пушнов, оказался самой дешёвой фальшивкой, которую я когда-либо встречала в своей жизни.

— Выходит... всё это время мои «свидания», «выигрыши» и встречи были лишь частью вашей изощрённой мести? — неожиданно осознал он и, в полнейшем изумлении глядя на Дарёну, безвольно осел на край измятой кровати.

— Частью вашей казни! — отчеканила она.

Весь мир Сергея Пушнова в одно мгновение обрушился. Неожиданно он понял, что проиграл не всесильной полиции, не законам государства, а той самой маленькой девочке, которую когда-то лишил всего.

— Уведите его! — громом прозвучал приказ Крашевского, и, подхватив под мышки безвольное тело арестованного, солдаты поволокли его к выходу.

Когда конвоиры грубо затолкнули