Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— Ваше сиятельство... Даша. С вами всё в порядке? Вы победили. Всё наконец-то кончено. Пушнов в кандалах, его высокопоставленный брат в сию же минуту взят под стражу в коллегии. Теперь вы со спокойной душой можете выдохнуть.

— Да, Фёдор Сергеевич, всё так... — она грустно усмехнулась, провожая взглядом удаляющийся по мостовой конвой. — Но на сердце почему-то всё равно невыносимо тяжело.

Крашевский понимающе вздохнул и без лишних слов набросил свой плащ на её плечи:

— А давайте уедем прочь из Москвы? — неожиданно предложил он. — Прокатимся вдоль реки, прогуляемся по осенним Воробьёвым горам. Там сейчас тихо и пахнет свежестью.

С безграничной благодарностью взглянув на своего Цербера, Даша молча кивнула. Фёдор бережно помог ей подняться по ступенькам, и их экипаж тронулся в путь.

Вскоре карета остановилась на крутой возвышенности, откуда Москва просматривалась как на ладони. Окутанная нежно-розовым утренним туманом, поблёскивая золотыми маковками бесчисленных церквей, древняя столица навевала умиротворение.

Глядя на раскинувшийся внизу город, Дарёна перестала напряжённо хмуриться и устало выдохнула.

— Дарья Михайловна... Вы... Вы так долго молчите, — осторожно взглянув на неё, нарушил тишину Фёдор. — О чём вы думаете теперь, когда цель достигнута, а палач вашего отца раздавлен?

— Я столько лет жила этим утром, Фёдор Сергеевич... Я видела этот миг каждую ночь в своих сиротских снах. А теперь... Теперь внутри остался лишь пепел, — она горько улыбнулась, не отрывая взора от горизонта. — Знаете, что страшнее всего? Он ведь даже не вспомнил моего тятеньку! Он попросту забыл... Загубил невинных людей, лишил меня дома и близких и напрочь вычеркнул это из памяти! Как вообще подобное возможно в человеческом сердце?

— Но вы сумели заставить его горько пожалеть о содеянном, — напомнил Крашевский.

— Пожалеть? Вряд ли, — девушка покачала головой. — Думаю, этот подлец пожалел лишь о том, что шесть лет назад проявил оплошность и не сумел сжечь в том пламени и меня.

— Тот страшный огонь давно погас, Даша, но вы… Вы остались, — сделав шаг ближе, Фёдор бережно накрыл её озябшую ладонь своей.

— Да. И теперь, когда он отправится на каторгу в железных кандалах, я чувствую... Нет, вовсе не радость, — она повернулась к подполковнику. — Только звенящую тишину. Словно я наконец-то полностью смыла с себя ту удушливую сажу Кузнецкого моста. Я больше не уличная воровка и не фальшивая графиня Лещинская. Сегодня я просто женщина, которая заставила карающий огонь вернуться к тому, кто его когда-то разжёг.

— Дарья Михайловна, раз уж вы сами заговорили об этом... — Крашевский смущённо кашлянул, превозмогая волнение. — Прошу вас, умоляю, пообещайте мне... Теперь, когда Пушнов арестован, вы навсегда перестанете быть «агентом Лещинской». Забудьте про сыскные дела, умоляю.

— Ну... Этого я вам обещать не могу, — наконец оттаяв, она лукаво приподняла соболиную бровь и подарила своему Церберу самую чарующую улыбку.

— В таком случае... В таком случае мне просто придётся на вас жениться, — пожав плечами, произнёс Крашевский.

— Жениться?! — от неожиданности Дарёна растерянно заморгала, едва не выронив ридикюль.

— Да. Дабы иметь законное право за вами присматривать, — серьёзно пояснил подполковник. — Или, быть может, мне предварительно необходимо выхлопотать себе графский титул?

— О нет! — она испуганно затрясла головой.

— Нет? Вы отказываете мне? — Фёдор настороженно нахмурился.

— «Нет» означает, что не надобно мне никакого графа! — поспешно возразила она.

— Это уже радует, — губы офицера тронула тёплая улыбка.

— Фёдор Сергеевич... Но ведь я... Вы же знаете, кто я на самом деле, — Даша внезапно посерьёзнела, и в её голос закралась былая горечь. — Вы знаете, что никакая я не графиня... И вовсе не дворянка.

— Да, ведаю, — Крашевский бережно взял её за плечи и развернул к себе лицом, пытливо заглядывая в потемневшие зелёные глаза. — Но ведь и вы знаете мою тайну. Я — незаконнорождённый сын своего высокопоставленного отца, который при всём желании не волен официально признать меня. Моя родная мать боится даже упоминать моё имя в свете... И что с того? Какое это имеет значение теперь? Когда я без памяти влюбился в женщину, которая обыграла дьявола в пикет и штосс, и ни одно дворянское свидетельство в мире не сделает вас в моих глазах ценнее, чем вы есть.

На некоторое время над Воробьёвыми горами повисло оглушительное молчание. Лишь суматошный стук сердец в их груди казался громче порыва осеннего ветра.

— Пожалуй, в этом есть свой резон... — вспомнив его же давние колкие слова, Даша лукаво хихикнула. — Воровка с Трубной площади и байстрюк вполне себе подходящая партия.

— Думаю, просто отличная! — выдохнул Фёдор, притягивая её к себе, но тут же отстранившись, строго взглянул в её глаза. — Но с одним условием, Дарья Михайловна: в карты мы с вами дома играть не будем. Никогда!

— Я согласна, — прошептала Дарёна, и в ту же секунду губы их, наконец, сомкнулись в долгом, исцеляющем поцелуе.

Тем временем в своём рабочем кабинете Егор Захарович Арсеньев, аккуратно разложив на сукне конфискованные стальные клише, неторопливо скрипел гусиным пером, составляя срочную депешу в Петербург на имя генерал-прокурора Сената:

«...Ваше Высокопревосходительство! Имею честь всеподданнейше донести, что преступный умысел братьев Пушновых пресечён в самом его зародыше. Попытка наводнить Первопрестольную фальшивым печатным соблазном полностью провалилась.

Особо почитаю долгом отметить усердие и беспримерное мужество секретного агента, действовавшего под именем „графини Лещинской“. Коей, благодаря острому уму, удалось войти в полное доверие к главному злоумышленнику и изъять штемпеля государственной измены прямо из его логова...»

Закончив писать, матёрый чиновник довольно улыбнулся своим мыслям, аккуратно свернул листы в плотный пакет и припечатал его тяжёлой сургучной печатью Тайной экспедиции.

Эпилог

Серое, давящее небо висело над Болотной площадью, где высился зловещий эшафот. Глазея на обтянутый чёрным сукном постамент, разношёрстная публика оживлённо переговаривалась в ожидании начала казни. В первых рядах, среди купцов, простолюдинов и благородных господ, застыли Дарёна и Фёдор.

Наконец, под усиленной охраной солдат Сергея Пушнова вывели на деревянный помост. При виде позорной доски на его груди с надписью «вор и фальшивомонетчик» людское море осуждающе загудело. Под дробную барабанную коду[1]* палач заставил осуждённого опуститься на колени, и стоило рокоту смолкнуть, как чиновник громогласно зачитал Высочайший