Гончар из Заречья - Анна Рогачева

– Бумага из крапивы, – повторил он задумчиво. – Знаешь, я читал... а может, кто и рассказывал… не важно, но в древности ведь так и делали. И из льна, и из крапивы. Зоя, это гениально!

– А писать? – подхватила Зоя. – Чем писать? Уголь – он пачкается, крошится. Надо что-то другое.

– Перья, – машинально сказал Глеб. – Гусиные перья. Их заточить, обмакивать в чернила... хотя чернила тоже делать надо. Или помнишь, ручка перьевая? Нужно вспомнить…

– А карандаши? – вдруг вырвалось у Зои, и она прикусила язык, но было поздно.

Глеб замер. С минуту он сидел неподвижно, потом медленно повернулся к ней:

– Карандаши, говоришь? Простой карандаш. Графит... но где ж его взять?

– А если не графит? – Зоя уже не могла остановиться. – Помнишь, в детстве... ну, там... мы рисовали палочками. А если смешать глину с сажей и обжечь? Получатся грифели. Не такие, как настоящие, но писать можно.

Глеб встал, прошёлся по двору, потом резко обернулся:

– А ведь получится! Хотя, не знаю…. Графит нужен всё равно. Глина у нас есть, печь для обжига тоже. Можно попробовать – замешать глину с сажей, скатать тонкие палочки и обжечь. И если вставить в расщеплённые деревянные заготовки, то получатся карандаши. Примитивные конечно, но свои. В общем, да здравствует эксперимент!

Ярик слушал, открыв рот, ничего не понимая, но чувствуя, что происходит что-то важное.

– Мам, а что такое карандаши? – спросил он.

– Это такие палочки, которыми можно рисовать, – объяснила Зоя. – И они не пачкаются, как уголь, руки остаются чистыми.

– А у меня будет такой? Вы мне сделаете?

– Сделаем, – пообещал Глеб. – Обязательно сделаем. И бумагу сделаем. И ты первый будешь на них писать и рисовать.

Ярик просиял и тут же убежал к Ваньке, ему явно хотелось похвастаться.

После возвращения с ярмарки изменения в Заречье стали ещё более заметны. Если раньше, когда Зоя с Яриком только въехали в эту деревню, их встретила угнетающая, мёртвая тишина, где люди разучились смеяться, где каждый жил в своей скорлупе боли, – то теперь всё изменилось.

Тоска по ушедшим никуда не делась. Она осталась в каждом доме и в каждом сердце. Но сами люди... они словно вынырнули из того тягучего уныния, что засасывало, как болото, не давая дышать. Вынырнули – и огляделись. И они увидели, что рядом есть другие, те, с кем можно не только горевать, но и жить. Что несмотря ни на что, жизнь продолжается, и что в ней есть место и работе, и смеху, и надежде.

Медленно и осторожно Заречье возвращалось к жизни. Постепенно, как выздоравливающий после долгой болезни человек – сначала учится сидеть, потом вставать, держась за стену, потом делает первые неуверенные шаги. И вот уже идёт, ступая по земле с каждым днём всё увереннее.

Если бы кто-то, кто видел эту деревню весной, заглянул сюда сегодня, то он не поверил бы своим глазам. Тогда Заречье встретило гостей мёртвой тишиной. Ставни были заколочены, улицы пустовали. Люди выходили из домов только по делу и тут же прятались обратно, словно боялись, что само пространство вокруг может причинить им боль.

Теперь всё иначе.

С утра до вечера над Заречьем стоит ровный, деловой гул. И тон всему задаёт стройка. На месте будущего хлева уже выросли стены в половину человеческого роста. Игнат, бригадир с плечами в косую сажень, командует, но и сам брёвнами управляется с такой лёгкостью, словно это пушинки. А рядом на подхвате, свои, зареченские мужики, и среди них, вы не поверите, - Демьян!

Тот самый Демьян, что на первом сходе орал громче всех, что не бывать общему хозяйству, что это кабала хуже барщины. Теперь его не узнать. Он с раннего утра уже на ногах, то в поле заведует, то на стройке помогает. Он умудряется быть сразу и везде. И, что удивительнее всего, то и дело покрикивает на отстающих, поторапливает, да ещё и делится знаниями.

– Солнце высоко, а у нас ещё вон сколько делов! Ты, Степан, бревно ровнее клади, ровнее! Гляди, как Игнат показывает! – покрикивает Демьян, налегая на рычаг.

На поле за околицей другая картина. Там пашут. Медленно, но упорно – земля затвердела, заросла бурьяном, поэтому приходится брать силой и терпением. Две лошади ходят по борозде, оставляя за собой ровные полосы свежей, маслянистой, жирной земли. Рядом женщины с граблями – разбивают комья,