Сладострастие. Книга 2 - Ева Муньос

До шести осталось четверть часа, солнце начинает садиться, и торговцы начинают собираться. — Все готово, — я не могу больше об этом думать, поэтому достаю мобильный и включаю геолокацию.

— Я приму ванну, — говорит итальянка. — Думаю, я засну, как только коснусь подушки.

Я соглашаюсь, на самом деле я тоже умираю от усталости, но, в отличие от нее, я должен остаться на страже.

Что-то падает в ванной, я поднимаюсь и замечаю, что дверь не закрыта полностью, а есть небольшая щель, через которую я вижу ее перед зеркалом, и то, что она делает, оставляет меня без слов: белые повязки обернуты вокруг ее спины, и она снимает их перед зеркалом. „Завязанная, — говорю я себе. Она скрывает продвижение беременности повязками вокруг живота.

Я перехожу на диван, когда она выходит. Ночь проходит в раздумьях о том, что меня ждет, ведь мне придется подвергнуться куче допросов и приказов со стороны Алекса.

У меня есть два варианта: спрятаться от Маскерано или противостоять им и сражаться с ними до конца. Первый вариант исключен, потому что я не буду прятаться, как крыса в канализации; второй, напротив, имеет основания: кто-то должен их уничтожить, и этим кем-то буду я.

Наступает утро, и Эмили Маскерано встает, чтобы найти немного еды, которую мы взяли с собой в рюкзаке.

— Ничего нет, — говорю я, — я съел все, что было.

— Понимаю. — Ложись обратно в постель.

— Я принесу что-нибудь.

— Не нужно, я могу подождать до завтрака.

— Нужно, — отвечаю я и иду в ванную. Мы не ели ничего приличного уже более суток. — Переоденься, скоро нужно выходить.

— Выходить? Мы же не можем выехать из страны, нас поймают, если мы подойдем к аэропорту.

— Мы не будем уезжать через аэропорт.

Я принимаю душ и выхожу купить еды. На улице все так же, как и вчера, полно людей из низших слоев общества, торгующихся за еду. Без лишних слов я захожу в первый попавшийся ресторан, женщина дольше обычного подает мне то, что я заказал, но я молчу, так как не могу привлекать к себе внимание.

Выйдя на улицу, я замедляю шаг, приближаясь к гостинице. Торговцев нет, а перед входом стоят два фургона. Я роняю все, что держу в руках, и кровь течет по ногам, когда я наступаю в лужу алого цвета, а управляющий лежит на полу с пулевым отверстием в голове. Я готовлю оружие, бегу наверх и сталкиваюсь с очевидным.

— Кристофер, — приветствует Антони Маскерано, обнимая сестру за шею.

Брэндон, Изабель и Браулио сопровождают его, охраняемые четырьмя мужчинами, и все они твердо нацелены на меня. Я тоже поднимаю оружие: если я умру, то унесу с собой хотя бы двоих.

— Нет! — плачет Эмили. — Не делайте ему больно, он взял меня с собой, потому что я его попросила.

— Не защищай его, sorella, — говорит Антони.

— Я открыл тебе двери своего дома, а ты украл мою дочь! — восклицает Браулио. — Что ты за мразь?

— Я не крал ее, — отвечаю я. — Я вытащил ее из ада, в котором она жила.

— Он лжет! — вмешивается Брэндон.

— Объясни ей, Антони. — Я смотрю на него. — Объясни ей, почему твоя сестра так от тебя убегает.

— Не пытайся навредить моему сыну, — перебивает Браулио.

— Он не лжет, папа, — говорит Эмили. — Меня никто не похищал, я сбежала, потому что не могу терпеть, что ты не видишь реальность.

— Заткнись! — требует Брэндон. — Не оправдывай свое поведение выдуманными историями. Ты хочешь уйти с этим, и все.

Брэндон готовит свое оружие, а я не опускаю свое. Ни один из них меня не пугает, я кладу палец на курок, но Браулио встает между нами, глядя на меня с яростью.

— Уходи, — приказывает он.

— Но отец! — возражает Антони.

— Я не собираюсь начинать войну из-за глупой влюбленности.

— Он нас оскорбил! — кричит Брэндон.

— Я не буду объяснять это FEMF, — поясняет Браулио. — Я не скажу им, что убил сына генерала, потому что моя дочь решила сбежать с ним, как отчаявшаяся подросток.

— Он воспользовался ею! — возражает Антони. — Хотя я предупреждал его держаться подальше.

— Мы уходим! — приказывает Браулио.

Я не опускаю оружие, потому что ужас на лице Эмили Маскерано не позволяет мне этого сделать.

— Опусти оружие! — требуют они.

Я отказываюсь, не отрывая от нее взгляда.

— Опусти! — рыдает она. — Ничего не поделаешь.

Мои руки дрожат, прежде чем я сдаюсь. Мне хочется разнести в щепки этого кусок дерьма, который бросает мне вызов взглядом, когда Браулио вырывает Эмили из моих рук.

— Спасибо, — шепчет она, проходя мимо меня.

Они выходят в ряд, все, кроме Антони.

— Я отвлекся на секунду, а ты забрался в кровать моей сестры. — Он смотрит на меня. — Хоть мой отец и говорит, что нет, я найду тебя и убью, как животное, которым ты и являешься.

— Это будет задачей обеих сторон. Я испытываю отвращение к таким мерзким подонкам, как ты.

Он хватает свое оружие, и я готовлюсь сделать то же самое со своим.

— Не ищи меня. — Он толкает меня, и я направляю на него оружие.

— Антони, — останавливает его Браулио, — пора уходить!

Братья Антони уводят его, а я в конце концов бью оружием об стену.

Снаружи скрипят шины грузовиков, и я чувствую себя идиотом. Из-за таких вещей я предпочитаю отвернуться от мира, мне не нравятся чувства, которые возникают, когда чего-то не достигаешь, мне не нравятся угрызения совести, поэтому я стараюсь не обращать на ничего внимания и отвернуться от всех.

Дверь передо мной выбивают, я не достаю оружие, не шевелюсь с места, а сижу и смотрю, как люди из FEMF занимают комнату, как будто имеют дело с преступником. Братт и Джозеф Льюис входят вслед за генералом Алексом Морганом.

Сказать нечего. Меня увезли в Лондон, подвергли бесконечным расспросам и допросам, пресса разнесла меня в пух и прах, а Совет выдвинул тысячу условий для зачисления в секретную армию.

Четыре месяца спустя я узнал, что Эмили Маскерано бросилась с утеса после родов. Моя обида на Маскерано не ушла и со временем усилилась, жажда власти, которая всегда сопровождала меня, стала еще сильнее, и я сосредоточился на том, чтобы стать следующим главой Специального военного подразделения ФБР.

80

РУССКАЯ РУЛЕТКА

Кристофер

Рэйчел не дает мне уснуть, повторяя в моей голове одно и то же видео, и головная боль становится настолько сильной, что я встаю с кровати и иду в ванную. Я дышу ненавистью, и моя грудь похожа на бездонную