Сладострастие. Книга 2 - Ева Муньос

— Мне этого достаточно. — Она кусает подбородок Антони.

Он трахает ее, как будто она ничего не стоит. Он кусает, сосет и грубо лижет ее груди, прежде чем вытащить свой блестящий член, испачканный их жидкостями.

— Не ревнуй, amore, — говорит он мне. — Она не более чем секс и разрушение.

Как будто мне важно, что она для него значит... По мне, она может трахаться с кем ей вздумается.

— Всегда есть две причины, чтобы подчиниться: любовь или страх. — Он целует Изабель. — Она делает это из любви, а ты будешь делать это из страха.

Он держит ее за затылок, заставляя смотреть на него.

— Я не могу дать тебе больше, — говорит он ей. — Ты была шлюхой моего отца, поэтому, если останешься, будешь и моей.

Она удовлетворенно кивает.

— Когда король говорит, подданные молчат и подчиняются, — бросает она. — А я преклоняюсь перед лидером мафии.

— Убирайся! — выгоняет он ее.

Она подбирает разорванное платье и выходит из комнаты в одних трусах.

— Ты жалкая. — Антони становится на колени передо мной.

На самом деле, да, я жалкая перед ним и перед кем угодно.

— Ты уже наркоманка, Рэйчел. Наркотики текут в твоих венах, — заявляет он. — Ты сейчас жаждешь их, правда?

Я опускаю лицо, побежденная. Я не хочу, чтобы слово «да» сорвалось с моих губ.

— Грудь горит, сердце быстро бьется, ты не знаешь, что реально, а что нет, — начинает он. — Ты слаба, ты хочешь умереть, но в то же время ты хочешь, чтобы HACOC был в твоем организме. Тебе трудно стоять, дышать, ты хочешь убежать, но у тебя нет на это сил.

Слезы мочат мои щеки.

— Ты напоминаешь мне мою сестру. — Он проводит костяшками пальцев по моему лицу. — Они всегда выбирают трудные пути.

У меня дрожит подбородок, я хочу притвориться, что я сильная, что я не боюсь и смогу справиться, но это не так, я чувствую, что я больше ничто.

Он достает фотографии моей семьи, усугубляя ситуацию, когда страх разрывает на части последние остатки моего душевного равновесия. Я не вынесу, чтобы он их трогал, потому что они — моя семья, моя опора, я умру, если с ними что-нибудь случится по моей вине, и он это знает, поэтому и показывает их. — Я чертова дура, — я должна была застрелиться, когда у меня была возможность.

Конечности дрожат, а рыдания ослепляют меня и не дают дышать.

— То, что ты слушаешься, — единственное, что их спасает, понимаешь? — бормочет он, и я киваю. — Веди себя хорошо, и я буду милостив.

Он встает.

— Мы женимся завтра, так что наслаждайся своей последней ночью в камере.

Он уходит, и его люди перемещают меня на прежнее место. Цепи обхватывают мои лодыжки, а я поправляю одну из фотографий, которую успела поднять. Я могу умереть, но не они. Мои ошибки не должны отражаться на тех, кого я люблю, а именно это и произойдет, если я не соглашусь. Наступает ночь, и я не знаю, что болит сильнее: мое ужасное настоящее или отвратительное будущее.

Я скручиваюсь калачиком на полу, глядя на лунный свет, проникающий через маленькое окно.

Я знаю, что жизнь заставляет платить за плохие поступки, что каждое действие имеет последствия, но мне кажется несправедливым платить такую высокую цену. Я поступила плохо, я знаю, но, черт возьми, я не заслуживаю такого конца.

Я закрываю глаза и обнимаю себя. Я одна против всего мира, мира, полного ужасов, которые я не вынесу. Я остаюсь в той же позе, не хочу двигаться, хочу, чтобы земля поглотила меня, хочу покончить с этим кошмаром, умереть и уничтожить боль, которая меня пожирает.

Я не знаю, сколько времени прошло, я лежу на полу, позволяя холоду обжигать меня, пока дверь не открывается, прижимая меня к стене. — Они пришли, чтобы сделать укол.

— Мисс, — шепчут они. — Мисс Рэйчел, вы в порядке?

Это Фиорелла, которая становится на колени и откидывает волосы с моих глаз, и я снова начинаю плакать. Мне так плохо...

— Я не хочу здесь быть.

— Я знаю. — Она обнимает меня. — Вы должны быть сильной, верьте.

— Я не могу. — Я цепляюсь за ее грудь. — У меня больше нет сил.

— Послушайте меня. — Она поднимает мое лицо. — Мне нужно уходить, я постараюсь помочь вам снаружи.

Я качаю головой, она уйдет, и я потеряю единственную опору, которая у меня осталась.

— Не теряйте надежду, она поддержит вас.

— Единственная надежда — это смерть.

— Я выдержала два года, ты тоже сможешь... Со мной сделали то же самое, — шепчет он. — Я знаю, как это больно, я привлекла внимание убийцы, и это стоило мне самого дорогого.

Она гладит меня по спине.

— Мой отец был телохранителем Браулио Маскерано, его правой рукой и доверенным человеком. Меня держали в стороне от всего, пока не умерла моя мать. Мне было всего пятнадцать, когда я приехала из Сиены без матери, и отец был единственным, кто у меня остался, — начинает она. — Лучшим выходом было запереть меня в особняке, полном убийц-монстров. Эмили была единственной, кто казался человечным, но она была настолько сломлена, что ее редко можно было увидеть на улице, и пока я пыталась завоевать ее дружбу, я стала добычей Алессандро, этого чертового подростка. Он не смел трогать меня, потому что мой отец не позволял ему причинять мне вред, а Браулио не хотел потерять своего доверенного человека из-за своего избалованного сына.

Говори быстрее и посмотри на дверь.

— Прошли месяцы, преследование утихло, и я даже подумала, что все будет по-другому, пока не узнала секрет Эмили, — продолжает она. Я почувствовала такую ярость, что решила сбежать.

Дыши глубже, возьми себя в руки.

— Приехал молодой Кристофер, и он стал нашей надеждой, которая, однако, продлилась недолго. Мы попытались сбежать вместе с ним, и я пошла другим путем, уехав туда, где жила моя прежняя семья, но через несколько недель я узнала, что Эмили поймали.

Это глубоко ранило меня, но я знала, что, если не сбегу, меня тоже поймают. — Вытащи фотографию. Я уехала на юг Франции, нашла работу и начала новую жизнь, встретила любовь всей своей жизни и была так счастлива... У меня родилась дочь Наоми.

Ее голос постепенно затихает.

— Однажды ночью я пришла домой, а мой муж был мертв. Меня увезли, я надеялась, что мой отец сможет меня защитить, но его тоже не было. Браулио и он были мертвы, и у меня больше не было защитника. Мне заставили поверить, что убили мою дочь, — рыдает она. — Алессандро