Волк и корона крови - Элизабет Мэй

всё еще хуже — полное отсутствие притворства, от того, с какой неосознанной естественностью она касается себя. Как стирает остатки ночной жестокости, будто не истекла кровью, отдавая за меня часть души во время испытания.

Это, без сомнения, самое прелестное зрелище в обоих мирах.

Глаза Бриони остаются закрытыми, пока она ведет мочалку ниже и уверенными круговыми движениями проскальзывает меж ног.

— Ты смотришь?

— Я наслаждаюсь, — поправляю.

— Есть разница?

— «Смотреть» подразумевает некоторую дистанцию, — смещаюсь напротив изголовья, цепи звякают. — То, что я чувствую к тебе, граничит с религиозным, только мои мысли менее… святые.

Ее фиалковый взгляд находит мой сквозь дымку пара.

— Менее святые. Интересно слышать такое от бога.

— Даже боги могут быть поставлены на колени нужным искушением.

— Вот как? — Она прикусывает губу. — Что нужно, чтобы искусить бога?

Ты, — хочется сказать. — Просто ты, существующая в одной комнате со мной.

Но слова, что выходят наружу, звучат иначе, темнее:

— Прямо сейчас? Вид того, как ты касаешься себя, пока я не могу.

Нежная дрожь прокатывается по ней, но Бриони просто бросает мочалку и начинает ласкать свою киску более твердыми кругами.

— Мне нравится когда ты вот такой. Скованный цепями и отчаянный. Может, я вообще не позволю тебе прикоснуться ко мне.

Подаюсь вперед и натягиваю цепи.

— Делай это жестче. И зажми сосок другой рукой.

Дрожащий вдох, а затем она повинуется, обхватывая грудь и сминая сосок между пальцев.

— Хорошо. Теперь загони пальцы поглубже в свою киску. Покажи мне, как трахаешь себя, когда меня нет рядом, чтобы сделать это за тебя.

Она не отрывает от меня взгляда, погружая два пальца в себя, запрокинув голову и лаская.

Я издаю вздох.

— Ты такая прелестная, когда делаешь это.

Это величайшая пытка — быть вынужденным сидеть здесь и смотреть, как она получает удовольствие, пока я в цепях. Бриони двигается навстречу собственной ладони, медленно и плавно покачивая бедрами. Чувствую эхо нарастающей разрядки сквозь связь, каждую искру жара. И то, как она взбирается выше, стремясь к высвобождению…

— Кончи, — говорю ей, вплетая в голос жалкие остатки силы и толкая их в нее. — Сейчас.

— О, боги, — Бриони задыхается.

Впитываю выражение ее лица: полуоткрытые губы, нежную бороздку меж бровей, пока она выгибается навстречу своей ладони. Ресницы смыкаются, когда она достигает оргазма. Свирепая, дикая гордость взрывается в груди, потому что это всё — только для меня. Она вся моя.

Грудь Бриони вздымается, пока она спускается с вершины. Ее глаза мягкие и затуманенные, когда снова находят мои.

— Иди сюда, — говорю я. — После того, через что Алексиос тебя провел, ты заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись как следует. Не утруждайся вытираться.

Вода стекает по изгибам, когда она поднимается из ванны. Бриони выходит и идет ко мне, и вся эта блестящая кожа — на показ, нетронутая и влажная, прелестно раскрасневшаяся, почти вибрирующая от подавленной потребности.

— Заползай сюда и позволь мне попробовать эту киску, — бормочу я.

Она упирается ладонью в изголовье, когда взбирается и устраивается коленями по обе стороны от моего лица. Достаточно близко, чтобы я чувствовал жар, уловил сладкий запах возбуждения.

Бриони вздрагивает с резким вздохом, когда я целую ее киску. Первый вкус взрывается на моем языке — сладкий и порочный. Я жаден до нее. До каждого стона и дрожи. Распластываю язык и обвожу им по ее клитору в медленном круге, снова и снова, меняя давление.

Она трется о мой рот. Пальцы скручиваются в волосах и удерживают меня ровно там, где я ей нужен. Заношу в память все места, что заставляют ее вздыхать и извиваться, ногти впиваются в мою кожу головы, пока она скачет на моем лице. И это — опустошение, некое разрушение, которого я никогда не знал, — быть использованным вот так.

Вот на что должно быть похоже поклонение, думаю я, опьяненный вкусом Бриони. Не кровь на алтарях. Не страх и коленопреклонение. Это.

К тому времени как она, дрожа, разлетается на моем языке, я настолько тверд, что ною от этого.

— Ты нужна мне, — задыхаюсь. — Если не окажусь внутри тебя в ближайшие тридцать секунд, сойду с ума.

Бриони не колеблется. Просто скользит вниз по моему телу, пока не достигает брюк и спускает их вниз, освобождая член. Резко выдыхаю при первом же осторожном поглаживании ладони. Бедра толкаются навстречу прикосновению. Она опускается на меня, и мы оба стонем от скольжения. Ее тяжесть на мне — горячая и совершенная, не могу ничего, кроме как лежать здесь и позволять Бриони использовать меня.

Она задает медленный темп. Бедра вздымаются и опадают, и каждый нисходящий толчок загоняет глубже. Я опьянен этим. Опьянен ею. Сведен к базовому инстинкту, к животному рыку: моя, моя, моя.

Она запрокидывает голову, когда находит более резкий и быстрый ритм, двигаясь на мне неровными волнами, немного задерживаясь на нисходящем толчке, близко, и глубоко, и совершенно опустошительно. Такая теплая, тугая и влажная для меня. Она — то, чего я никогда не знал, что хочу, но всегда жаждал. Провел столетия в своем горе, чувствуя, что мне нужно кусать, и царапать, и трахать, и разрушать, но это… она — это всё, чего я когда-либо хотел.

Оковы впиваются в запястья, когда ладони сжимаются в кулаки от непреодолимой потребности схватить и заявить права…

— Продолжай использовать меня, — говорю я. — Вот так. Двигайся на мне жестче. Возьми всё, что тебе нужно.

Ее ногти — сладкое, жалящее давление там, где они впиваются в мышцы груди для рычага. Когда она достигает крыльев, беспомощно стону от того, как кончики пальцев проводят по нижнему краю.

— Какая часть этих перьев самая чувствительная?

— Кроющие, — выдавливаю между задыхающимися вздохами. — Ближе всего к лопаткам. Запусти туда ногти.

В тот миг, как ее пальцы зарываются в короткие перья, вспышки белого заполоняют зрение. Экстаз вопит в каждом нервном окончании. Позвоночник выгибается. Бедра вздымаются навстречу ее, преследуя ослепительное ощущение.

— Блядь. Вот так. Именно так, Избранная.

— Я люблю тебя, — хрипло произносит она. Двигаясь жестче, принимая меня так глубоко. — Так сильно тебя люблю.

Требуется лишь несколько резких, отчаянных толчков, прежде чем я падаю за грань. Содрогаюсь, всё еще выгибаясь в нее. Бриони разбивается мгновениями позже со сломленным вскриком. Смотрю, как она бьется в дрожи на моем члене, запечатлевая в памяти каждую деталь. То, как влажные волосы рассыпаются по ее плечам, вздымающиеся холмы грудей, приоткрытые губы.

Наше дыхание заполняет тишину, пока мы отходим от оргазма.

— Это три, — шепчу, когда ко мне возвращается способность говорить. — Посмотрим, смогу ли выжать из тебя еще четыре до