Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

не в интригу, а в систему торговли чужими судьбами.

Эйлера долго молчала.

Потом посмотрела не на меня.

На Марену.

Очень плохой выбор.

— Не смотри на нее, — сказал он тихо.

И в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

Эйлера перевела взгляд обратно на меня.

— Сначала — поздно, — сказала она.

— Что?

— Поняла.

Поздно.

Сначала мне казалось, что все проще.

Больная королева.

Холодный брак.

Совет, который хочет устойчивости.

Мужчина, который сам давно живет отдельно от собственной жизни.

Я думала, это обычный дворцовый разлом, в который можно войти и занять место, если быть умной.

Марена слушала очень внимательно.

Даже слишком взросло.

Но теперь уже поздно было прикрывать ее от того, как звучат красивые женщины, решившие, что чужая беда — это удобная лестница.

— А потом? — спросила я.

Эйлера опустила взгляд на флакон.

— Потом мне дали первый настой для него.

Тогда я еще не понимала всего.

Ревна сказала, что иногда мужчинам короны нужно помочь оставаться теми, кем они обязаны быть.

Что это не яд, не зло, а… коррекция.

Потом я увидела ваши приступы.

Потом — настои для вас.

Потом — разговоры о ребенке, которых при мне как будто бы не вели, но след оставался в воздухе.

И только значительно позже я поняла: здесь ломают не любовь.

Здесь управляют тем, через что дом мог бы стать живым.

Она говорила тихо.

Без слез.

Без театра.

И, что хуже всего, без попытки приписать себе полное неведение.

То есть честно.

Настолько, насколько вообще способна.

— Почему не вышла тогда? — спросил он.

Эйлера подняла на него взгляд.

— Потому что к тому моменту уже была внутри слишком глубоко.

Потому что если женщина однажды берет от такого дома хоть что-то — комнату, доступ, тайну, мужчину, — дом потом делает вид, что это было ее свободное решение до конца.

И все.

Назад уже выходят только в крови или в безвестности.

Справедливо.

И все равно не освобождает.

— А Лиора? — спросила я.

И специально сказала имя, не глядя на девушку у окна.

Не делая из него рычаг.

Просто правду.

— Когда ты поняла, что речь не только о браке и троне?

Эйлера закрыла глаза на секунду.

Потом ответила:

— Когда услышала слово “прибыль”.

Тогда и поняла.

Не сразу “белая”.

Просто прибыль.

О ребенке.

И больше уже не могла врать себе, что все это только про взрослых.

Марена резко вдохнула.

Но не отвела глаз.

Умница.

Очень.

Хотя мне хотелось разорвать Эйлеру на месте за то, что моей дочери вообще приходится слышать о себе такие слова.

— Почему молчала? — спросила Марена.

Впервые сама.

Эйлера повернулась к ней.

Очень медленно.

— Потому что была труслива, — сказала. — И потому что все время думала: если не я, то рядом с ним будет кто-то хуже.

Если останусь достаточно близко, однажды смогу хотя бы сломать нужную нить.

Это любимая ложь тех, кто живет возле зла слишком долго.

Думать, что ты его сдерживаешь, пока оно тебя просто использует.

Хорошо.

Вот это уже почти исповедь.

Почти.

Но не прощение.

Марена молчала.

Потом спросила:

— А меня ты видела как что?

Удар.

Правильный.

И абсолютно смертельный.

Эйлера не ответила сразу.

И я поняла: вот тут она или соврет — и я утоплю ее в собственной лжи окончательно,

или скажет правду и, возможно, впервые в жизни действительно увидит, кого именно продавала.

— Сначала, — сказала она тихо, — как угрозу.

Потом — как абстракцию.

Что-то из старой истории, о чем лучше не думать.

А потом…

потом как девочку, которой уже слишком поздно помогать наполовину.

Марена кивнула.

Не потому, что простила.

Потому что услышала.

И этого оказалось достаточно.

— Хорошо, — сказала она.

Очень тихо. — Тогда я не буду тебя жалеть наполовину.

Вот и все.

Эйлера побледнела.

Почти физически осела.

Потому что поняла:

это не истерика ребенка.

Не слезы.

Не обвинение ради сцены.

Это приговор женщины, которой она больше никогда не сможет объяснить себя удобным языком.

Очень хорошо.

Я взяла портрет Иара Варн.

— Теперь главное, — сказала. — Ты знала, что финальное возвращение должны были делать через нее?

Эйлера кивнула.

Сразу.

Без игры.

— Не с самого начала.

Но да.

Знала.

Ревна однажды сказала: “Мужчины легче принимают чудо, если оно приходит через знакомую женщину, а не через мертвую схему”.

Тогда я не поняла, о ком именно речь.

Позже — поняла.

Он стоял неподвижно.

Только лицо стало жестче, тоньше, темнее.

Но не сорвался.

Не сейчас.

И это уже было почти величием, если честно.

— Значит, ты знала и о его прошлом, — сказала я.

— Да.

— И все равно осталась в этой игре.

Эйлера посмотрела прямо.

— Да.

Потому что к тому моменту уже слишком боялась, что если выйду, меня просто заменят раньше, чем я успею что-то сломать.

А еще… — она запнулась, — потому что ненавидела вас.

Обеих.

Вашу память о нем.

И вашу тень над домом.

Мне казалось, если вы исчезнете, я хотя бы один раз в жизни окажусь не между чужой историей, а в центре своей.

Это было уродливо.

Честно.

И, пожалуй, исчерпывающе.

Марена смотрела на нее долго.

Потом отвернулась к окну.

Я поняла: хватит.

Еще одна минута, и разговор станет уже не полезным, а просто кровавым.

— Уведи ее, — сказала я Морвейн.

Эйлера подняла голову.

Впервые за весь разговор — почти с облегчением.

Но я остановила это одним словом:

— Нет, не в покои.

Во внутренний каменный корпус.

Под охрану.

И без права на письма, настои и красивое молчание.

Слишком долго ты жила между дверями.

Теперь посидишь внутри.

Морвейн кивнула.

Взяла Эйлеру не грубо.

Просто окончательно.

Когда дверь за ними закрылась, в зале стало так тихо, что мы все трое некоторое время не двигались.

Потом Марена встала.

Медленно.

Слишком медленно.

Я уже подумала, что она уйдет.

И, возможно, правильно сделает.

Но вместо этого она подошла к столу,