Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

class="p1">И очень его.

Она посмотрела сначала на меня.

Потом на него.

Потом сказала так, будто распоряжается собой уже много лет:

— Я хочу знать все.

Но не по кускам.

И не по-доброму.

Сначала — кто еще знает, что я здесь.

Потом — кто пытался везти меня как “возвращенную милость”.

Потом — что вы собираетесь делать с женщинами из Белого двора.

Он сразу поднялся.

Я — тоже.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда начнем с того, что ты не обязана сидеть в одной комнате с нашими врагами, пока мы красиво и холодно ломаем им лица.

Уголок ее рта едва заметно дрогнул.

Почти.

И снова исчез.

— Это хорошее начало, — сказала она.

Очень хорошо.

Потому что в этом уже было не только требование.

Оценка.

Диалог.

Почти участие.

К полудню мы вернулись во дворец.

Не парадом.

Не с гербами.

Не с объявлением чуда.

Наоборот — через внутренний путь, с внешней охраной, с Мареной в темном плаще под капюшоном, без короны на мне и без лишних глаз по маршруту. Морвейн подготовила северный внутренний корпус так, будто ждала не принцессу, а особо опасную правду. И была права.

Ревна к этому моменту еще не нашлась.

Эйлера — под надзором.

Севран — в каменном зале без зеркал.

Капитан Ренс Адал — отдельно, уже успевший понять, что красивый герб не спасает, если король лично хочет узнать, кто именно дал тебе право на “временную линию обеспечения престолонаследия”.

Прекрасно.

Я отвела Марену не в свои покои.

И не к нему.

В малую северную библиотеку — единственное место во дворце, где было достаточно тепла, света и закрытых дверей, но недостаточно трона.

— Здесь ты останешься с Морвейн, — сказала я. — Без запоров снаружи.

Если захочешь выйти — скажешь.

Если не захочешь говорить ни с кем — тоже скажешь.

Сначала я разнесу тех, кто решил, что имеет право писать тебе легенду.

Потом вернусь.

Она долго смотрела на комнату.

На полки.

На окна.

На Морвейн.

Потом на меня.

— А если я захочу быть там, когда ты их будешь ломать? — спросила она.

Вот это уже интересно.

Очень.

— Хочешь? — спросила я спокойно.

Она опустила взгляд на свои руки.

Потом снова подняла.

— Не знаю.

Но мне не нравится, что все решается без меня.

Опять.

Справедливо.

Как же я люблю, когда меня бьют правдой там, где больно.

И как же это неудобно.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда не все.

Но часть — да.

Ты не будешь в зале с Ревной.

И не будешь смотреть на переписчика, если не захочешь.

Но Эйлера…

с ней ты можешь быть.

Потому что она знала о тебе и молчала.

И если ты захочешь увидеть, как именно выглядят женщины, которые улыбаются рядом с троном и продают детей за красивую роль, — это твое право.

Марена кивнула.

— Хочу.

Морвейн не дрогнула.

Только очень внимательно посмотрела сначала на меня, потом на девушку.

Поняла.

Согласилась.

— Тогда через час, — сказала я.

И вышла.

Он ждал уже в коридоре.

Как будто и правда научился не входить в каждую дверь первым, но при этом все еще не умеет стоять далеко от той, за которой находится его ребенок.

— Ну? — спросил тихо.

— Через час она пойдет со мной к Эйлере.

К Ревне пока нет.

К Севрану — тоже нет.

Но Эйлеру она хочет видеть сама.

Он кивнул.

Без спора.

Хорошо.

Умница.

Растет.

— Тогда сначала Ренс, — сказал он. — Потом Севран.

Потом Эйлера.

— Нет.

Сначала Эйлера.

Он посмотрел внимательнее.

— Почему?

— Потому что Ревна исчезла.

Севран уже заперт и никуда не денется.

А вот Эйлера пока еще не до конца поняла, сколько именно против нее уже лежит на столе.

Если ударить сейчас — заговорит не как загнанная крыса, а как женщина, которая впервые услышала, что ее не спасут ни красота, ни полезность.

Он помолчал.

Потом кивнул.

— Хорошо.

Вот и все.

Удивительно, как быстро жизнь становится удобнее, когда мужчина рядом перестает путать контроль с участием.

Эйлеру привели в малую северную залу к полудню.

Не в пыточную.

Не в официальный суд.

И это тоже было важно.

Потому что мне сейчас нужен был не приговор сверху.

Падение изнутри.

Она вошла спокойно.

Слишком спокойно.

Но я уже видела:

не спала.

Лицо бледнее обычного.

Губы сухие.

Взгляд собранный до боли.

Такая женщина еще держится, но уже знает, что пол под ней не просто качнулся — ушел.

В зале были только я, он, Морвейн и Марена.

Я специально посадила девушку не рядом со мной и не рядом с ним.

Чуть в стороне.

У окна.

Так, чтобы никто не мог использовать ее как красивое продолжение своей стороны.

Эйлера увидела ее сразу.

И на секунду маска слетела.

Не зависть.

Не ненависть.

Шок.

Живая.

Не в чужих бумагах.

Не в слухе.

Не в легенде.

Живая девушка, ради которой, возможно, и строили весь финальный сценарий.

Очень хорошо.

— Ваше величество, — сказала Эйлера, склоняясь мне.

Потом ему.

Потом, на долю секунды замешкавшись, все же склонила голову и Марене.

Очень умно.

Очень поздно.

— Сядь, — сказала я.

Она села.

Тишина растянулась так, что стало слышно, как за окном ветер трогает ледяные ветви у стены.

Я не стала начинать с мягкого.

Слишком много уже было мягкого в этой истории, и почти все оно оказалось ядом.

Я положила на стол:

записку про настой для него,

флакон,

копии из сундука,

и, последним, портрет Иары Варн.

Эйлера увидела портрет и побледнела резко.

Вот и все.

— Ты знала, — сказала я. — Не все.

Но достаточно.

О Ревне.

О настое.

О том, что меня готовили не просто к слабости, а к исчезновению.

О том, что девочку держат как будущую фигуру.

И теперь я хочу услышать не то, как ты себя оправдаешь.

А то, на каком именно этапе ты поняла, что входишь уже