Печать безумных. Безымянные - Екатерина Ивановна Гичко

— Так мы как гончие, — добродушно отозвался господин Аризей, — чем тощее, тем стремительнее бег.

— Больно побегаешь со сводящим с голодухи животом, — укоризненно прицокнула повариха, вновь принимаясь за замес теста, чтобы наутро выпечь свежий хлеб.

«А мне уже нравится такая служба».

Лирка вздрогнула. Появления Ирреса она не почувствовала и думала, что он благополучно отсиживается в подсознании вместе с господином Наэшем.

«И не проси! — упредил её возмущение дух. — Пока не пожру, обратно не пойду. Вон тот кусочек вылови. Говядинка? М-м-м… Баранина тоже неплоха».

Пришлось смириться и постараться не поднимать глаз от чашки.

— Завтра не забудь позаботиться об обеде сама, — распорядился господин Аризей.

— Так хайнес сказал, чтобы я завтра не приходила? — Лирка вскинула голову.

— Да? — женщина едва успела отвести-опустить взгляд.

— Угу. Он сказал, — Лирка с сомнением посмотрела на повариху, но та как раз опять за что-то громко отчитывала помощника, — что ему нужно разобраться с госпожой… с той госпожой.

— Госпожа Лизея? — открыто спросил оборотень. — С ней он уже разобрался.

Женщина растерялась.

— Но…

— Если сказал не приходить, значит, не приходи. Вероятно, Сильнейший не хочет посвящать тебя в какие-то свои дела, вот и отстраняет. Не думай об этом много.

Лирка послушно вымела из головы лишние мысли.

Но вымести Ирреса не удалось.

«Он что-то против нас замышляет», — паранойя была извечным спутником духа.

Если и замышляет, их это всё равно не касается.

Убеждение не помогло. Лирка занервничала.

Она всё ещё подозревала, что на самом деле хайнес помнит ту ночь и морочит ей голову. Но причин крутить ей уши у Сильнейшего вроде нет. Вспоминая об этом, Лирка успокаивалась, а через некоторое время вновь начинала подозревать и нервничать.

— Хайнес-то хоть потрапезничал? — повариха, вытирая руки о передник, подошла к окошку и взглянула на повелителя. — Или натощак вино хлещет? Али выйти спросить, мож, чего особого желает?

— Ни в коем случае, любезная, — мягко отговорил её господин Аризей. — Он, когда пьёт, женскую компанию избегает. Грубость за собой держать не может.

— Да тута и трезвые не особо вяжливые! Как-нить стерпела бы.

— И всё же не стоит. В еде он не капризный.

— Вторую порцию жаркого уминает, — отчитался один из подчинённых. — С вина на крепкое пока не переходил.

— Ну и славно, — успокоилась повариха. — О ты ж милая! Усё съела? Сейчас жареного доложу.

Господин Аризей обернулся и слегка удивлённым взглядом смерил пустую чашу и облизывающую ложку Лирку. От жаркого та отказываться не подумала и под горделивым взглядом госпожи кухни принялась уминать мясо, щедро зачерпывая в рот картофельное пюре.

«Ешь, пока задарма!» — подначивал Иррес.

— Когда душа чиста, и аппетит хорош, — благодушно улыбнулась повариха и вернулась к делам.

Лирка ополовинила порцию и только после этого рискнула задать мучивший её вопрос.

— А почему Сильнейший не терпит женскую компанию, когда пьёт?

Господин Аризей пожал плечами.

— Раньше терпел. А больше десяти лет назад отчего-то решил, что пьяный он опасный и нечего бабам рядом делать.

— Случилось что-то? Не просто же так он решил…

— Не было ничего подобного, — решительно отверг подозрение дядя хайнеса. — Уж я-то о его жизни знаю больше других. Пьяный Риш… Хотя сама увидишь. Блажь на него какая-то нашла!

Лирка доела жаркое, отказалась от пирожка — и так наверняка на приличную сумму наела, — приняла отвар с кислицей, которого так хотела днём, и присоединилась к мужчинам у окошка.

Хайнес уже закончил ужинать и выпивал с каким-то бородатым, неряшливо одетым мужичком. Между ними стояла бутылка с желтоватой жидкостью — дѝка, что ли? — и они весьма бодро выпивали. Бородач окосел быстро, а вот ещё трезвый Сильнейший, хищно прищурившись, повёл о чём-то беседу. Видимо, сумел зацепить собутыльника за живое. Тот грохнул по столу кулаком и начал громко, хватаясь то за сердце, то за голову, о чём-то рассказывать. До Лирки доносились только отдельные слова: «служба постылая», «дурной», «лекарь» и «душнобольной». Господин Аризей не отрываясь смотрел на лицо говорившего и, похоже, по губам понимал больше Лиркиного.

А она-то думала, что хайнес просто отдохнуть от дел государственных хочет. Но он, видимо, и попойку на благо стране обернёт. Попивая отвар, Лирка следила за выражением лица хайнеса и почувствовала, что вроде бы начинает примиряться с противоречиями, которые он вызывает в ней.

Родившаяся на севере Салеи в глухой деревушке Стожевы̀е Ы̀йки, Лирка была воспитана в почтении к высокородным, богатым и власть имущим. Причём в их глуши высокородных отродясь не водилось. Даже богатых по мерках того же Жаанидыя не было! Отец из-за своей болезненности из родного поселения выезжал редко, но неустанно напоминал детям, что есть в мире оборотни куда более значимые, достоинства большого и рода великого. Лирка плохо понимала, о ком он говорит, ясность наступила, когда она уже перебралась в Жаанидый и увидела высокородных. Увидела и страшно оробела, потому что может ли она, девчонка из никому не известной деревушки, стоять в их присутствии? В Стожевых Ыйках самым богатым был её дядя. Он и дом отстроил себе громадный — опять же по местным меркам, — и батраков нанять мог, и в город на торги ездил… Отец вежливо обращался к брату, называя его «достопочтенным», и привил детям такое же робостное отношение к зажиточному родичу. Всё же, когда наступала большая нужда, дядя не отворачивался от них и помогал хоть какой-то малостью.

«Дочуша моя, — тяжело вздыхал отец, поглаживая Лирку по пышным кудрям, что вились подобно блестящим завиткам на дорогущем овечьем тулупе и роскошным платом укрывали плечи дочери, грудь, спину и опускались ниже пупочной выемки, — судьба наша такова, что взвисимость имеем перед теми, кому боги выдали рождество удачливее нашего. Ты не кобенись. Силы и можности наши малы, ум — короток. Не дано нам большого достатка, но и ответ за чужие судьбы не нам несть. Ты почтение к ним имей. От иха старания и наш достаток и жизня взвисят».

Слова доброго и любящего отца долго не хотели её покидать. Они и до сих пор сидели в голове Лирки, вызывая в ней робость перед высокородными и власть имеющими. Богатые уже не пугали её: те больше о собственном достатке радели, чем о влиянии на чужие судьбы думали. Да и перед родовитыми и влиятельными уже не всегда получалось найти в себе уважение. И там нередко преследовали личную выгоду. Об ответственности, о которой говорил папа, они